Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

И здесь набедокурил Эпикур - сваял эпиграф и ушёл на перекур.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:20 

С чего начинаются события

Ан-Тик
Был такой случай в моей практике. Представьте большое собрание по поводу дня рождения и не где-нибудь, а на работе, точнее, халтуре у одного из участников. Много молодых людей и ещё более юнных девушек, естественно мало закуски и много выпивки и музыки, хотя стол достаточно изыскан и есть о чём поговорить и с кем потанцевать, но главное - это знаете ли многое случается или в данном случае - всякие случаются, так вот одной юнной деве довелось в тот приятный вечер так поднабраться, что не смотря на то, что ея саму или точнее её осоловевшие телеса кто-то, всё-таки, доставил домой, её сумочка с локументами, деньгами и колготками осталась лежать в уголке, и была обнаружена только на следующий день. И вот двое друзей из нашей компании поспешили доставить её адресату, но так как следующий день был рабочим, то естественно пришлось после наведения справок у её родителей отправиться к ней на работу. Так вот с этого самого путешествия началась целая цепочка событий, длинною лет этак в тридцать, о которой собственно говоря я и хотел бы поведать лицам заинтересующимся.

10:42 

Санкт-Петербург - Ленинград - Питер - Гавань

Ан-Тик
Такой длинный заголовок необходим, чтобы попытаться объяснить, где, когда и с кем происходили описанные (о ужас "описанные";) события. Дело в том, что в те времена на Васильевском острове, тогда ещё в Ждановском районе Ленинграда, а именно на улице Детской, неподалёку от Смоленского кладбища располагался очень аккуратный городок (штук сорок одинаковых жёлтеньких двухэтажных домиков), построенный пленными немцами сразу после войны. А в этом городке, само собой, обиталась великолепная компания пацанов недоростков. Так вот речь пойдёт о двоих - Мифе и Фае, так их величали в компании. (Вообще описание Гавани - т.е. того местечка, где они обитали - заслуживает отдельного места и времени, но друзья мои - не в ущерб действию) Итак Миф и Фай - поджарые волчата, слегка недоедающие, весёлые, улыбчивые и взъерошенные, чем-то похожие друг на друга садятся (в) на трамвай 5-й номер (пятёрку), опуская в кассу 3 копейки на двоих (Во времена-то были - ещё до талончиков, но уже после кондукторов) и едут по весенне-летнему Среднему проспекту на стрелку Васильевского острова, туда где под Ростральными колоннами молчаливо смотрят вдаль, олицетворения рек Волги и Дона. По ходу поездки они треплются не останавливаясь, обсуждая на собственном, спецефическом для их двора, жаргоне, (Такие слова как "мачка", "турмить" и пр. мне даже не перевести) фильмы с очень модным по тем временам Анджеем Вайдой (по-моему двухсерийную Рукопись найденную в Сарагоссе - "О Пашеко" ), японскую поэзию, и последние похождения на Шкиперку, Ковш и Косу. По иронии судьбы стрелка Васильевского острова является сосредоточением акдемических и пр. НИИ, ВНИИ, (таких как Галургии, Пушкинский, Герписа и ещё каких-то мне неизвестных и доселе), так вот их интересовал ВНИИ Огнеупоров. (Если следовать испанской традиции, то сейчас можно было-бы отвлечься на тогдашнего директора этого института А.Карклита и рассказать как после поездки в Японию его посадили в торт, но увы позже господа, позже) Открыв большущую тяжёлую дверь, прямо напротив НИФИ, наши герои попали в тёмный вестибюль с такой привычной в те времена проходной и бабулькой вахтёршей. Естественно распросы бабульки о девушке по имени (допустим Света, хотя может быть Ольга или ещё как-нибудь), такой симпатичной, полненькой, в короткой тёмной юбочке и туфельках с каблуками, ну она ещё глаза подкрашивает снизу и далее в том же духе привели к тому, что бабулька, отправила их в отдел кадров, где строгий пожилой ветеран, предварительно, очень внимательно, распросив молодых людей о цели поиска, остался удовлетворён - проникновенной импровизацией на тему невыносимо тяжёлой жизни и потери двоюродной сестры, единственной оставшейся на белом свете, родственницы - и т.д. и т.п. - в стиле лучших индийских фильмов, только без песен и плясок. Ветеран так расчувствовался, что начал угощать волчат чаем с булкой и был потрясён аппетитом молодцов выпивших по три стакана сразу (сушняк знаете ли) и ещё по стакану потом. Результатом разговора с пожилым воином явился вояж по этажам и коридорам ВНИИ с заглядыванием во все двери и распросами всех попадавшихся навстречу сотрудников, так как пацаны не отличались особой стеснительностью, то через некоторое время, перезнакомившись с полудесятком девиц, они попали в лабораторию Шамота (потом оказалось, что это не человек, а сорт глины), что характерно, к заведующему лабораторией Старшинову (или Майорову), которому именно в этот момент строила глазки разыскиваемая девица.

09:45 

Торопиться не на-а-а-до

Ан-Тик
Представляете написал где-то двести строк и не сохранил - поспешил, теперь уже убегаю, так-что подождите до вечера, Мне право стыдно и обидно - утренние строчки наиболее ценные.

14:15 

Главка для прелестниц.

Ан-Тик
Если бы эти строки предназначались для прелестных блестящих, под длинными загнутыми ресницами, любопытствующих нетерпеливо глаз, то я пожалуй начал бы так:
Она в светло-жёлтенькой маечке подчёркивающей её немного полноватые формы и
коротенькой юбке шотландке в красную белую и чёрную крупную клетку, сидела в кресле закинув ногу на ногу и раскачивала белой туфелькой на высоком каблучке. На её свеженьком личике с бровками ниточками, пухлым ротиком и слегка вздёрнутым носиком отражалось вежливое внимание к словам сидевшего напротив за столом начальника. И тут Вау - дверь распахивается и Фай с Мифом галдя и смеясь вваливаются в кабинет с разбега протягивая девушке сумочку, не обращая ни малейшего внимания на слегка опешившего от такой наглости Майорова.
- Слушай, обращается Фай к нашей героине,
- Где здесь можно приторчать?
- Минуточку, говорит она и поворачивается к начальнику с обворожительной улыбочкой наклоняясь так, что грудь чуть не выскакивает из маечки.
- Можно я отлучусь на секундочку.
Оторопевший Майоров краснеет и только кивает, кивает, кивает.
Дружной компанией они следуют в ближайшее "местечко за углом", а именно в университетскую кафешку, ту, что располагалась рядом со входом в кунсткамеру и где можно было выпить прямо при вас смолотую и сваренную в экспрессе Арабику за 22 копейки, а уж ежели очень шиковать, то четверную с пеночкой за 54 и выпить бутылочку настоящего Портера, того старого тёмного, а не нынешнюю пародию Балтика №6 и закусить всё это дело гречневой кашей с сосисками. Ну впрочем, что это я всё о еде. Наши друзья бурно обсуждают перепетии вчерашней вечеринки:
- А Дашка-то, Дашка - Сняла штаны с Серого и написала губной помадой ему на заду "Я тебя ..."
- Это фигня, вот Ситный всю ночь спал на швабре а утром признался что поимел её раза два.
- А ты сам-то Миф помнишь что пел этой расфуфыренной плюшке в красных панталонах?
- Я? пел? что ты говоришь, ничего не помню.
- Кстати а ты Фай помнишь где и на кого кинул харч?
Не знаю нужен ли перевод и продолжение этой довольно безсвязной беседы не имеющей никакого отношения к японской поэзии и коктейлям и привожу её лишь для сохранения исторической правды. В какой-то момент воспоминания пришли к завершению и для разнообразия Миф поведал компании следующий анекдот:
Генерал от инфатерии прибывает на бал. Всё прекрасно, много гостей, много света и дам. В большой зале, молодой человек, окруженный взволнованными красавицами, загадывает загадки:
- Господа, кто ответит чем отличается слово херувим от слова парикмахер?
- Величиной
- Причёской
- Ножницами
- Одеждой, доносится из толпы почитателей.
- Неверно, всё неверно, Прислушайтесь - у слова херувим - хер спереди, а у слова парикмахер - сзади.
Генерал ужасно довольный проходит в буфетную, где принимает графинчик смирновской под судачка-с и затем ещё более довольный спешит в казарму, где зычным голосом кричит:
- Господа офицеры - Становисьььь.
- Намедне, как Вы знаете, я был приглашён на бал, где мне довелось услышать пикантнейшую загадку
- Гм... Так вот угадайте чем отличается ангел от цырюльника?
Офицеры в растерянности смотрят в потолок, пожимают плечами, крутят головой.
- М..дас, Э... я и сам точно не помню но у кого-то из них хер..с не там.
Часа полтора пролетают, как единый миг и наши юноши, как истинные джентельмены провожают свою боевую подругу. На обратном пути она щебечет не переставая описывая прелести своей работы и производственного коллектива, состоящего в основном из молодых и красивых дам, которые ездят в дальние командировки и там с ними случается такое, и "случаются" такие, короче, не работа, а мечта поэта и романтика. (Вы конечно думаете они проводили её до дверей кабинета начальника, ан нет, обломитесь) до дверей с двумя нулями и вот тут-то опять происходит то, что и должно было произойти - в мужском туалете они
натыкаются на того самого ветерана из отдела кадров. Впрочем продолжение начнётся с философии узелков, так что потерпите немного.

15:27 

Главка просто убийственная.

Ан-Тик
Итак мои хорошие, эта история будет небольшим лирическим отступлением вглубь - туда, где ещё в Ленинграде, на самом берегу залива стоят двухвековые ёлки, а под ними болотца с ряской, узенькие тропиночки, раз оступился - и по колено, ещё немножко и нет человечка. Да труден, нелёгок путь на Косу, зато там за лесом громадные песчанные пляжи с весенними заливными озерцами, в которых купаться можно было ещё с конца апреля. Далеко в заливе гудит днём и ночью земснаряд, выбирая песок со дна Маркизовой лужи и насыпая его туда, где ныне высится морской фасад Санкт-петербурга, с Дурацким венцом - гостнницей При"балтийская. Ну да впрочем, как я сказал это просто лирическое отступление, навеяенное по"читателями. Уважаемые, Вы думаете, я просто выпендриваюсь давая паренькам такие нелепые прозвища, как Фай и Миф, ан нет это всё суровая действительность и именно о ней я собираюсь рассказать. Так вот, когда Миф был маленьким, как сказала о нём однокласница Семешко Галя, то-есть, когда прозвище в школе у него было Гера - сокращённое от Геракла, и прилипшее после подвига по поднятию некоей железной балясины, принесённой тремя отличниками, из параллельного класса, в день сбора металлолома. У мальчишек есть такой возраст, когда они уже вполне крепкие физически - и весьма и весьма дети внутри. Т.е. энергия так и прёт, ни секунды покоя, движение - жизнь, а тут уроки, сидение на заду, шепчущиеся и кокетничающие девочки, уже вполне взрослые и всё-всё понимающие. И вот представте себе - Новый год на носу, но всё ещё уроки, каникулы уже скоро, но дождаться просто терпенья нет. На переменке ожесточённое задевание смертельно надоевших девочек и в частности (ещё неописанной, но впрочем достаточно невзрачной) Гали закончившееся вручением номера телефона с её стороны и обещанием позвонить в новый год утром со стороны Геры. Наш Гера парень хоть куда, симпатичнейший уродец, но своё дело знает туго и вот 31 декабря, точнее уже первого января в телефонной будке накручивает диск, абсолютно не задумываясь о том, что для произнесения тронной речи, люди, неделями готовят тезисы. В трубке раздаётся дребезжащий дискант:
- Алло, и наш отрок ни мало не смущаясь начинает хохотать, знаете ли такими громовыми раскатами точно Мефистофель, скорее всего от смущения. Ну вот вроде бы и всё. Каникулы идут своим чередом, день ночь, потом опять день. Жизнь - такая яркая и безбашенная, какая может быть только в детстве, когда мама, папа и школа думают и заботятся о тебе, а тебе только гуляй братва от забора до обеда. Но всё хорошее быстро кончается. И снова начинается не очень. Так вот на очередной перемене Галина спросила нашего Геру - Ты мне звонил в Новый год, на что тот ни мало сумняшися отвечает:
- Ну конечно, я же обещал.
А она ему в ответ:
- А знаешь ли ты мелкий пацан, что ты человека убил?
- Да брось, коим образом?
Она промолчала, но вечером того же дня нахохлившийся Гера, был отловлен на прогулке во дворе, группой взрослых серьёзных товарищей и препровождён в окружении оных по месту жительства Гали. В её коммунальной квартире царило столпотворени и растерянность. Геру привели на кухню и начали распрашивать как всё произошло. Он растерянно и затравленно вертел головой и молчал. Из разговора псевдоследователей между собой постепенно проявилась картина. Оказывается на Новый год из данной квартиры ушли все, за исключением пожилой дамы, которая и сняла трубку. Услышав, в трубке соответствующие звуки, да ещё со сна она по-видимому приняла нашего отрока за демона, который пришел за ней, так как поутру она отдала богу душу, рассказав перед тем заинтересованным лицам, что демон пришёл за её душой по телефону. Врачи, из приехавшей скорой, определили смерть от гипертонического криза, и родственники покойной наверняка не поверили бы её истории, не ляпни им Галя о том, что она знет кто звонил в Новый год. Слава Всевышнему коммунальная кухня отличается от следственного кабинета на Литейном и вся эта история закончилась для Геры только сменой прозвища. С тех пор во дворе его стали звать Мефистофель, ну а его товарища соответственно Фауст, что как то плавно и величественно переросло в Мефик, Миф а затем и в просто Ми и Фа, далее и это станет понятным.

10:26 

Главка скорее фэнтастическая, нежели текническая, но как знать.

Ан-Тик
Итак по окончании главы почти детективной ваш автор, обещал поведать о философии узелков и как это не скушно, не отступится от своего обещания. Итак Он смеет утверждать, что жизнь каждого человека напоминает сеть Петри. То-есть узелок множество путей - ведущих к другому узелку, итак от рождения, до самой смерти.
И что самое главное в узловой точке можно делать выбор и идти по любому пути, но этот любой путь всё-равно в конечном итоге приводит к узелку следующему, т.е. обойти узелки - невозможно, какой бы выбор Вы ни делали. Я уже слышу, как читатель гневно сопя, говорит неправда Ваша, захочу - направо, захочу - налево, нет миленький - всё равно вниз или вверх - с горы или на гору в своём плоском почти Конуэевском мире. Другое дело - как увидеть эти узелки, определить, что именно отсюда начинается действительное, а не мнимое множество путей, и какие-то из них приятны и безоблачны, а другие - сродни кругам ада у Данте.
Извилистые коридоры сюжетов причудливо смешают здесь желаемое и действительное, явь и сны, но к делу Ми, к делу - Бежим, скачем, летим на крыльях действия.

Ми ожесточённо потёр глаза и зевнул так, что в шее что-то хрустнуло. Во блин -ушёл в воспоминания. Ни хрена себе, это с чего бы, вроде вчера не пили ничего, кроме русского бальзама, да и то из пятнадцатиграммовых рюмочек. Он всё-ещё не придя до конца в себя огляделся вокруг. Девятнадцатидюймовй LCD-монитор на котором ничего лишнего, его двухпроцессорный четвёртый пень 4.6 ГГц с мегабайтным кэшем и гигабайтной ОП сосредоточенно подмигивал диодами необьятного венча и пишущего DVD. Вроде процесс идёт, можно расслабиться и покурить. Но как-то не по себе. Расчёт процесса взрыва топлива, в камере сгорания в режиме реального времени должен идти - часа четыре, для одного кадра, даже на таком монстре. Ааа вот, причина этого беспокойства - в статусной строке какая-то левая фишка? Ну что-ж посмотрим:

"Мы говорим - а в это время ...
даже смутно не представляя себе в какое ..."

А в это время Роберт Фишер располневший, но всё такой же резкий и угловатый, играл очередную партию матча на первенство мира по шахматам. Дело было не в Сараево, а где-то на Адриатике, посреди лазурного моря, на борту почти белоснежной яхты.
И какое дело было этим Игрокам до того, что год был не 1977, а где-то 1992 и на месте величественного отеля в Сараево дымились развалины, - когда белая от ужаса Королева неслась по тёмной дороге и маленький паж всё пытался собрать оторванный шлейф, размазывая по щекам горючие слёзы обиды и отчаяния.
А в это время две ладьи сцепились в бушующем море и краснолицый, отчаянный Капитан, повязанный чёрным платком, в безумной страсти колотил по спине посиневшего арапчёнка, вцепившегося в ванты у бизань-мачты, отдавая команды. А маленький арапчёнок, ничего не замечая, оглушенный и возбуждённый следил за нарастанием морской битвы. На нижней палубе, полураздетые верзилы-пушкари прочищали зияющие жерла бронзовых пушек шомполами. Закидывали в них пороховые заряды и забивали их кожанными пыжами. Потом закатывали гранитные ядра и поджигали фитили. Отрывистые, почти нечленораздельные команды заставляли палубных матросов - этих убийственных сорванцов, головорезов и пьяниц, срывать мышцы в едином рывке, подтягивая стаксель-шкот, для совершения маневра. И вот момент настал. Относительное затишье, пронизанное завыванием ветра в снастях, ругательствами да скрипом мачт, разрывается оглушительным выстрелом первого орудия. Ядро со свистом врезалось в чёрный просмоленный борт, находящийся всего в дюжине футов. Облако порохового дыма взвилось вверх и тут же заговорили другие орудия. В разные стороны полетели обломки дерева, железа, куски человеческих тел. Битва превратилась в оглушительный вихрь взрывов и ударов. Но вот весь разодранный, покорёженный борт ударяется о такой-же покалеченный и слышится нарастающий вопль "Улл-лла" с одной стороны и громовое "На аборррдажжж" с другой.

- У них это называется - размен фигур, - мрачно размышляет Фишер.
- Они не знают, как падал в волны не сдавшийся арапчёнок, зубами впившийся в плечо великана галлийца, с разодранным крючьями животом.
- Как долго пировали ленивые разъевшиеся акулы на том месте, где недавно разрезали волны великолепные парусники - гордость национальных флотов.
- Они не знают о чём размышлял старина Джо, которго грот мачта придавила к палубе и он ещё долго-долго мог вспоминать лицо дочери, сына и крошечный домик у моря под кустами белой сирени.

А в это время, почерневший от горя Король, узнавший о поспешном бегстве Королевы, (А капкан был так хорошо поставлен) раздумывал над очередным указом. Указ этот должен был ещё более упрочить Власть и усилить верноподданые чувства всего народа во благо его Королевского Величества и Королевского отечества. Шаг вперёд, шаг назад - шаг вправо, шаг влево вдоль овального стола в тронном зале. Дальше одного шага король не позволял себе смотреть - дальше должны были смотреть министры. Король соблюдал обеты, берёг свою честь и не боялся ничего, кроме словесных оскорблений. Оскорбить короля можно было обозвав персидским или турецким шахом, на что он отвечал, предварительно отодвинувшись - очередным, сногсшибательным указом, или послав короля куда-нибудь, причудливым наследием татаро-монгольского ига. При этом корона падала с его головы и вместе с короной падала голова, так что ответить он уже просто на мог. Вся королевская рать постоянно следила за посторонними, ограждая короля от оскорблений. Это было славное королевство - сами верноподданные, не зная иностранных языков, оскорбить короля не могли.

- Да уж, произнёс Ми, вот же ёлки-берёзовые, надо умыться и выпить чайку, иначе просто невозможно поверить, хотя м.б. просто кто-то развлекался на досуге без меня или из сеточки принесло, мать её майкрософта.

А в это время над пыльной, неприветливой степью неслись бешенные облачка, казалось соревнуясь с десятком проворных приземистых черных лошадок передового отряда "Бессмертных" - отборных и беспощадных, всегда молчаливых и нахмуренных воинов - приспособленных и предназначенных раз и навсегда судьбой, провидением и специальным воспитанием для того, чтобы идти по следу, настигать и молниеносно расправляться с жертвой тут же исчезая, растворяясь, в дрожащем степном мареве, чтобы снова появиться в другом месте так же неожиданно и неотступно, как острый сверкающий меч, занесенный самой Немезидой.
Смелы и могучи воины в отряде, но никому не устоять против предводителей пятёрок - Агдара и Молдуга. Золоченый шлем у Агдара и кривой ятаган, свист которого пугает врагов и говорит, что следующая душа уже отлетела от бренного тела в царство теней. Дик и страшен лик егорасечённый ударами смелых и сильных врагов, но ещё страшнее беспощадность и безрассудность его в отчаянной битве.
Молдуг с виду хрупок и тонок, одетый в белую кольчугу из колец стали булатной, в бою, он превращается в качающуюся лозу – и каждый взмах её поражает противника, а все удары нацеленные в него попадают в воздух, так быстр он и ловок.
Много солнц и лун прокатилось над степью с тех пор, как Молдуг и Агдар вместе кочуют по степям от победы к победе и делят поровну буйную хмельную радость удач и добычу, доставшуюся в бою. Им не надо лишних слов для обсуждения плана очередной битвы. План давно уже понятен им обоим и остаётся лишь молча скакать под сумеречным небом, под тягучие, как стебли степной травы, мысли.
Много красивых пленниц-рабынь оставил далеко на юге, в больших войлочных шатрах под звёздным небом Молдуг. Только одна, большеглазая и светловолосая, мудрая и печальная Магдалена, как острая заноза, жалит память. Песни ее тягучие и плавные, ритмичные и переливающиеся, отзываются трогательными колокольчиками в холодной почерневшей от испытаний душе.
И вновь начинается игра с судьбою и роком. Как лавина несется несгибаемая пятерка Агдара в молчании и пыли, выполняя намеченный друзьями и одобренный Аллахом план. Взвыли и закричали испуганные силой неожиданного удара воины-иноземцы. Понеслись в разные стороны испуганные лошади и верблюды.
В пылу и нетерпении ждёт в засаде, своего часа Молдуг. "Ну зачем Она улыбнулась Агдару, зачем Агдар улыбнулся в ответ?" взрывается память, и пора отдавать команду "Вперед". Но сжаты зубы и нахмурены брови, желваки вздулись под кожей, терпение, терпение, мы выиграем и это сражение
Но вот выступили из лощины боевые слоны, укрытые шкурами носорога и сверкали широкие лезвия, прикреплённые к их ногам. И смуглые погонщики гортанными голосами и специальными крючьями посылали их на застывший отряд, а из плетёных корзин висящих на боках слонов летели во всадников тяжелые копья с лезвиями в три ладони из горящей на утреннем солнце бронзы.
А в это время «Слон f5» - раздался голос комментатора.
-Он сдал коня, он сдал коня, слышится шепот с той стороны кают-компании, в которой разместились зрители и корреспонденты, освещающие матч.
- Какого коня? … К дьяволу всех этих людей, лошадей, балерин, думает Спасский
- Сдаётся мне, что сегодня я предал друга.

И наречётся опус сей
"Матч – реванш"
И склоним главу свою на грудь вашу,
в поисках покоя и понимания,
убедишися в тщетности
праведных попыток выразить всё то,
что теснится в мыслях моих,
перевести в слова и строки то,
что вижу я погрузившись
в безумные фантазии свои.

PS
Давно уже готовы сюжетики главки следующей и последующей, но дорогие мои, так тяжела проблема буриданова осла (это я про себя) без Ваших отзывов и пожеланий. Одинокая Муза (Ивановна) становится всё грустней и задумчивей, а я просто не могу выбрать, чем ея развлечь.!!!

08:54 

"Меня сегодня муза посетила ...." В.Высоцкий

Ан-Тик
Конечно гораздо веселей было бы прошвырнуться на Шкиперку, но Ми и Фа вернувшись из института Огнеупоров, решили обсудить предложение старого мухомора – кадровика. Здесь опять придётся сделать небольшое лирическое отступление. Дело в том, что в описываемый момент Фа подрабатывал электриком в университете, именно отсюда исходит его мимолётное увлечение японской поэзией и джиу-джитсу. В памяти до сих пор застряло название одного приёма заламывания руки – «Ады хатыги тани таги», что в переводе с раннего японского означало – «Иди иди, не упирайся». Японская поэзия это - студентки восточного факультета, как Вы понимаете, стройные, изящные, задумчивые и молчаливые, как сфинксы - те, что напротив Репинского, иже Академии Художеств, не путать с Мухинским, на Соляном. Отец у Фа пропал неведомо куда ещё в малолетстве, так что, отбарабанив, свои восемь классов начальной школы, Фа сразу стал самостоятельным человеком. Они жили в одном доме с Ми, так что процесс знакомства, общих игр и разных художеств, свёл их достаточно близко, к тому же они совместно умудрились кончить начальную музыкальную школу при ДК им. Кирова (Матео Каркаси, Джульяни, классическая испанская гитара), а потом и среднюю – эстрадную, при консерватории, конечно по классу гитары и на выпускном экзамене доблестно сбацали «Дым» Джона Керна. К тому же, по младости лет, Ми умудрился прокатиться по всем пятнадцати столицам республик тогдашнего СССР – это тема для отдельной главки «Закурим брат», а потом, они вместе с Фа, затесались в ансамбль приглашённый на выступление в Финляндию - по случаю сдачи в аренду Сайменского канала, что было не просто, ой как не просто в те времёна. (Вот именно после этого их стали величаать Ми и Фа). Что касается Ми, то у него к десятому классу, в школе тоже накопилось вполне достаточно проблем, чтобы в один прекрасный январский день сказать родителям:
- Пошла она, эта школа, куда подалее, а я пойду на каток.
Был громкий шум и шорох, но в конечном итоге всё улеглось, оставив нам на радость ещё одну главку, которая будет названа: «Как Ми сдавал Комарова».
Так что к описываемому времени оба отпрыска славных фамилий были заняты не шибко обременительно и готовы были в любой момент повернуть лошадей в любую сторону. Кадровик предложил попробовать себя в научном направлении. Он очень живенько описал все преимущества работы во Всесоюзном научно-исследовательском институте, упомянул о вечерней и заочной системе образования, так хорошо организованной при развитом социализме. Последним, сразившим наповал, аргументом, был факт хронической нехватки грубой мужской физической силы в институте.
- Вы представляете, сказал он:
- Капсулы носят в горновую девушки, а большая капсула весит около тридцати килограмм.
Где-то месяца через два в компании появилась новая девушка по имени Ника, а в лексиконе Ми и Фа появились новые словечки. Фа щеголял «Углистой глиной», «Металлическим кремнием» и «Двуокисью циркония», он стал работать лаборантом в той самой лаборатории Шамота. Что касается Ми, то у него похоже крыша начал съезжать и он стал время от время задумываться над калориметрами, оптическими пирометрами, гальванометрами и измерительными мостами австрийской фирмы «Норма», а так же рассуждать о преимуществах электромеханических вычислительных машин «Рейнметалл» над ручными «Феликсами», в Шамот его не взяли, и для начала определили, так же лаборантом, в теплофизическую лабораторию. Ну да это всё ещё отступления.
Нельзя сказать, что в те времена Фа сильно интересовался вопросами вступления в брак, со всеми вытекающими отсюда последствиями, но претенденток на свои руку и сердце старательно коллекционировал, объясняя, что если бы одной присоединить некоторые качества другой, третьей, четвёртой, пятой и т.д., то вполне возможно, что при наличии у него некоторой суммы денег на машину, квартиру и дачу (что по тем временам определялось вовсе не деньгами а связями) он бы подумал о том, чтобы сделать предложение. Так вот Ника, появившаяся в нашей компании – была его протеже из Семиозерья. Эта была черноволосая, просто удивительно сложенная красавица, с несколько грубоватым, на мой взгляд, лицом, длинными ногами и такими ресницами, от взмаха которых останавливалось дыхание. Жила она на улице Бармалеева, что на Петроградской, но по вечерам, частенько появлялась у нас в Гавани, принимая участие в пирушках и вечеринках наравне с другими многочисленными гостями и приглашёнными. До аванса было так же далеко, как до получки. Все кредиторы смотрели как-то косо, а у Ники должен был состояться день рождения и Фа всё это очень сильно переживал. Впрочем переживать он начал только накануне праздника исключительно в следствии обуявшей его меланхолии и в ночь перед нашей поездкой к Нике, разродился следующим подарочком.
«Затасканы слова
и тусклы мои мысли»
Щеголевато-голубая планета Земля благополучно завершила свой ежегодный пробег вокруг торжественно и самодовольно сияющего Солнца. Гроздья людей – приближённых, родственников, друзей и просто знакомых, с ежегодным чувством запоздалой неловкости, задумались чем же озадачить тех единственных, неповторимых и желанных, которых угораздило именно в этот субботний день появиться на свет. Фа – слегка заморенный, но не сдающийся, сидит на ночной кухне после дикого, разбеганного дня. В этот день всё не получалось. Глина рассыпалась, образцы не клеились, даже сульфидно-спиртовая барда пахла как-то особенно противно. Из горновой принесли обожжённые пробки-дозаторы форма которых вовсе не соответствовала начальной. Анна Евгеньевна, начальница – молодой специалист, была весьма недовольна и несдержанна.
Чай ещё не остыл, но слова, такие необходимые слова, которыми хотелось передать то, что чувствует он, представляя себе, тот воздушный и неуловимый поистине ангельски светлый образ, что хотел бы он пожелать ему, какие оды и посвящения написать. Но в голове всё так же тупо, как и у всех остальных, грызущих ручки в этот час сидит –
«Глубоко уважаемый Товарищ и Друг ! От имени и по поручению …
От всего нашего сердца … и дальше согласно Вини-Пуху – проздравляем тебя, Будьте здоровы, Желаем счастья, нет несчастья, а … здоровья и успехов в личной … Нет производственных успехов … нет не в жизни.
- Всё, кажется совсем запутался. Думай же Весессуалий, думай говорит он себе и напряжённо думает. Ага что-то сверкнуло, щёлкнуло, так … лбом об стол. М-да неприятно и бесполезно – что характерно, а если водички ледяной за шиворот, а если…
Он на цыпочках крадётся в комнату, берёт свечу в самодельном подсвечнике и когда-то, в давние времена, им же исполненную копию Святого Антония, на небольшой, потемневшей от времени доске. Господи, - молится он, когда свеча трепетным пламенем освещает лицо в терновом венке, на котором вместо смирения, или вместе со смирением, отражается такая высокомерная гордыня, что даже Господь, должно быть, побаивается своего святого.
- Господи, возьми мою душу, дёшево отдам. Тишина и задумчивый взгляд святого отвечают ему.
- Ну что ж, тогда Дьявол меня побери, ворчливо бормочет Фа.
- Ведь мы братья по духу и мыслям.
В прихожей у дверей раздаётся поскрипывание.
- Наверно толстый кот Тихон ворочается во сне, думает он с полустоном, полувсхлипом.
- Никому-то мы не нужны, жалуется он душе, которая от изумления и страха за своё будущее прячется куда-то за позвоночник и оттуда тихо повизгивает и позвякивает.
Из прихожей раздаётся скрипучий шёпот:
- А Вы молодой человек зачем припёрлись? Вас кажется не звали.
- Вы хотите сказать, что звали Вас? – раздаётся в ответ тихий , но глубокий тенор.
Фа дёргается и думает про себя:
- Ну вот уже сплю, уже и Глюки пожаловали.
- Привет ребята, я Вас заждался, мрачно шутит он.
В прихожей слышатся быстрые семенящие шаги, и в кухню, толкаясь, входят двое. Один –небольшой, с гладкой лысиной и морщинистым лицом, похож на казака с картины Репина «Казаки пишущие письмо турецкому султану», что висит в Русском музее, ей богу похож. Он говорит:
- Не упоминай имя Господа своего всуе.
Другой – длинный, как жердь с кошачьими повадками и спутанными рыжими локонами до средины спины, как на пластинке Аллы Пугачёвой. Судя по всему, тенор принадлежит ему так же, как и вытянутый прямой нос под разлетающимися бровями, сухие тонкие губы и разноцветные глаза, цвета неопределённого, но явно отдающего красным.
- Мы это, говорит тенор косноязычно.
- Насчёт купли-продажи.
- Что сдаёшь? Сколько просишь?
- Ах, отзывается скрипучим, картавым голосом лысый.
- Вечно ты, батенька спешишь.
- Во первых я не Ваш батенька, насмешливо вторит рыжий.
- А во вторых, какого хрена Вы вмешиваетесь?
- Мы с ним сами по-родственному разберёмся.
- Нет, ты погоди, говорит похожий на казака.
- Он мне вишь, какую картинку нарисовал.
- Смотри светится.
Все смотрят. Действительно, терновый венец на голове святого светится зеленоватым светом, будто покрытый фосфором, а из под одной из колючек выползает багровая капелька крови. Святой даже вроде морщится от боли так, что смотреть жутковато. Наш полуночник обращается к гостям:
- Да вот понимаете, некоторые части своего бренного тела, я уже это, - подарил, то есть раздал. Однажды – руку, давно, правда, это было. Недавно, случайно, - сердце. Ну вот, теперь только – эта, там, сзади спряталась. Рыжий делает неуловимое движение пальцами, вроде щёлкает. На столе появляется нечто тёмное, круглое, с громадными глазами, как у Чебурашки, но без рук, без ног и ушей. Тот толстенький кончик, на котором нет глаз, мелко подрагивает.
- Ну вот, видите, говорит рыжий
- Чёрная – значит моя.
- Это ничего не значит, ухмыляется лысый
- Захочу и она засветится.
Гости опять готовы начать бесконечный спор, но тот, который, как в парике, видать действительно торопится.
- Ну ладно, говори быстрей что надо?
Наш герой, как по писанному, начинает чеканить:
- Хочу чтобы, запинается и продолжает уже медленно и мечтательно
- Милые Вы мои! Видали, как сытый котёнок мурлыкает, свернувшись клубочком на коленях у своей хозяйки?
- Ну и что? Что? спрашивает казак
- Вот я и хочу, чтобы хозяйка, хоть иногда, чувствовала себя таким котёнком, говорит Фа и уши его краснеют.
- Принимаю, говорит Рыжий.
- Но имей в виду, ей это очень быстро надоест и ещё это, он запинается
- Раскормим, растолстеет, обленится
- Хотя, смотри сам.
Фа конфузливо задумывается, глядя в потолок и представляя Её – растолстевшую и обленившуюся.
Тёмная душа его, между тем, сосредоточенно и сонно хлопает глазищами и тоненькие капельки ползут и растекаются по листам бумаги, разбросанным по столу.
- Тогда лучше так, продолжает притомившийся продавец
- Представляете, Вам грозит опасность и вдруг …
- Колокольчик, неподалёку звенит, предупреждая.
- Да, колокола, набат, поёживаясь произносит казак
- Вот помню на Святой Софии отзванивали заутреню.
Рыжий вставляет язвительно:
- Лучше уж Там-Тамы или этот, как его, свисток милицейский
- И вообще к чему беды и опасности скликать?
- Ещё не успеешь вовремя с колокольчиком, или кто другой найдётся … со свистком.
Все ненадолго задумываются. Душа чем-то протяжно всхлипывает, хотя кроме глаз у неё ничего нет.
- Может попьём чайку, побыстрому, предлагает полуночный хозяин
- Время позднее, сам заваривал, Вам понравится.
Гости соглашаются. Чай пьют в звенящей тишине. Из прихожей, медленно переваливаясь, возникает толстый кот Тихон. Поблёскивает зелёными глазами, неодобрительно поводит носом, и так же неодобрительно переваливаясь, удаляется восвояси.
После чая становится веселее. Проситель встряхивается и продолжает канючить:
- Тогда пусть будет так:
- Знаете, дорога наша темна, луна за тучами, а на дороге – препятствия.
- Пусть маленький светлячок всегда указывает Ей куда ступить, поставить ногу, сделать следующий шаг.
- Хранит Её от ям и рытвин, приносит радость и удачу.
- Да чего уж там, умиляется лысый
- Свеча, лампадка, ладанчиком тянет …
- А ну Вас, как эхо отзывается Рыжий
- Ветер задует Вашу свечу и потушит Вашу лампадку
- Хотя свет в пути? А знаешь, идея неплоха, обращается он к Фа
- А ветер будет напевать ей в стиле «Текно»
- Всё лучше, чем колокола, гудки, свистки.
- Пожалуй уговорил, всё, беру не глядя.
- Нет уж, отзывается казак.
И они начинают спорить, скороговоркой, перебивая друг-друга, переходя то на латынь, то на греческий, то на иврит. Наш герой зябко ёжится и смотрит на то место, где сидело это тёмное, непонятное, но всё равно нечто близкое и родное с громадными глазами, которые тихо тают, раскатываясь по разбросанным бумажным листам. Мгновение и даже глаз не остаётся. Лёгкое грустное облачко пробегает над столом и всё.
- Эй, любимец публики, а где же товар, выводит Фа из полузабытья голос длинного.
- Постой-ка, Эээ Мы так не договаривались …
Они растерянно переглядываются. Потом Рыжий, подхихикивая, показывает на бумагу.
- Всё, привет, теперь не отскоблишь, короче – пропащая душа.
- Ну и как же ты теперь, спрашивает он сочувственно.
Фа морщится, как от зубной боли и тихо произносит:
- Бездушный и бессердечный,- Он посвятил Ей всю оставшуюся жизнь. В путающемся сознании, как на киноэкране в конце фильма возникают титры:
«Счастья тебе моё солнышко, счастья и побед, соответствующих имени твоему.»


09:02 

Главка скорее эротическая, нежели сексуальная, хотя …. «В каждой избушке – свои погремушки».

Ан-Тик
- У каждого индивидуума – свои вывихи, думал Ми, сидя на скамейке стадиона им. Кирова, что на Крестовском.
- Каждый сходит с ума по-своему, размышляла Ника, где-то через месяц после прекрасно отмеченного дня рождения. На поле играли Питерский Зенит и Питерское же Динамо, на кубок обкома комсомола, и что характерно, Динамо выигрывало, со счётом 4:1.
С Фа у неё явно не заладилось, и выяснилось это именно в день рождения. Бедненький Ми, изо всех сил старался как-нибудь помочь ей или ему, но у него всё получалось так неуклюже. Она, конечно же понимала, что именно не то и не так, но изменить ничего уже не могла. Естественно во всём виноват этот круглосуточный интернат, в который она проходила аж восемь лет. Впрочем ни капельки ни жалко. Интернат находился в Пушкине и детей привозили туда в воскресенье вечером или в понедельник утром, а забирали только в субботу. Самое удивительное, что это пожалуй был один из последних интернатов с раздельным воспитанием. То есть там жили и учились только девочки. Ника прекрасно помнила, как однажды, не вдруг и не сразу начала понимать и ощущать, что все эти поглаживания руки, будто случайные прикосновения в умывальнике и спальне, поначалу не оказывающие на неё никакого действия, стали так восхитительно приятны и просто необходимы. А потом была первая ночь в одной постели с Инной и Инна, холодная, как ледышка, через несколько минут просто ошпарила её прикоснувшись сначала, к моментально затвердевшему соску, на её достаточно выпуклой груди, а потом, проведя по животу вверх и вниз как то очень бережно и ласково добралась до промежности. Потом они целовались, поначалу игриво, как в кино, а потом получая всё больше и больше этого странного бесконечного удовольствия, вызванного лёгким сокращением мышц, где-то внутри и колоссальным опустошающим выбросом адреналина и гормонов. В те времена, о жителях острова Лесбос, знали пожалуй только специалисты по Древней Греции, да Ника никогда и не чувствовала особой разницы между парнями и девушками, до тех пор, пока в школе не появился новый, совсем молоденький преподаватель русского языка и литературы или словесности, как сказал он о своей специальности. Тогда-то и выяснилось, что влюбились в него по уши отнюдь не все воспитанницы интерната, а просто многие. Молодой преподаватель писал стихи и пел песни под гитару, а так же водил выпускниц в походы с ночёвками. Девочки кокетничали с преподавателем и беззастенчиво пытались привлечь его внимание тем или иным способом и Ника тоже включилась в эту удивительную игру, но без особого энтузиазма. Когда их класс поехал в Семиозерье, они оказались на стоянке по соседству с целой ватагой этих чудесных пареньков и Ника сразу перенесла всё своё обаяние на Фа.
- Он так красиво поёт, знает такое количество весёлых историй и вообще заряжает энергией всех окружающих, рассказывала она потом, летним вечером, внезапно расстроившейся Инне. И вот теперь, после дня рождения, она окончательно поняла, что ей неприятно и страшно, когда к ней грубо прижимаются, колют этими противными волосками на верхней губе и считают, что она должна просто снять трусики и подставить себя под эту противно пахнущую сардельку. Фу, её даже передёрнуло от воспоминаний. Хорошо, что Ми оказался рядом сейчас. Это пожалуй то, что надо. Он тоже неплох, хотя конечно не такой весёлый и заметный, но ведь старается, развлекает, и под юбку не лезет, как некоторые. Она искоса незаметно пригляделась к сидящему рядом Ми. Да вид у него несколько отсутствующий и потому слегка потрёпанный. Интересно о чём это он постоянно думает? Неужели о работе.
Нет, Ми думал о своём вывихе, то есть об излишней впечатлительности и вытекающей из неё мечтательности и разбросанности. Вот и от Ники он просто столбенел, когда видел её волосы и особенно ноги. Фа сказал, что она фригидна и наверно лесбиянка, но Ми ещё не знал, что это означает и потому только ещё больше заинтересовался и застеснялся.
Прошло ещё почти полгода и произошла история, сохранившаяся в памяти гаванских пацанов по сю пору. В те времена и Ми и Фа, да и многие другие, посмотрев на американских атлетов, в фильме подвиги Геракла, (Не уверен, помните ли Вы момент, когда молодой Геракл, чтобы остановить несущуюся колесницу, вырывает из земли и бросает молодой дубок сантиметров этак сто пятьдесят в диаметре) решили подзаняться спортом и в частности пробежками на большие и очень большие расстояния. В этом виде, Ми просто не было равных. Ну так вот к этому времени Ника и Ми сблизились настолько, что смогли договориться о совместной ночёвке, когда родители Ми куда-то там уехали. Ми очень тщательно готовился к этой ночи. Уборка, цветы, ванильный ликёр, шоколад и фрукты, свежая майка, рубашка, трусы и брюки, были уже наготове. Но перед вечером необходимо было ещё пробежать ежевечерние три мили и десять раз подтянуться на турнике. Ника обещала прибыть поздно, поздно вечером и потому времени было навалом. Ми в этот вечер побил все рекорды дальности и скорости, а подтянулся на радостях аж двенадцать раз, после этого, сколько то там раз отжался и потягал железо. Потом тщательно помылся под холоднющим душем и побежал домой. Ожидание было несколько утомительным, книжка не читалась и радио не слушалось, короче, Ми слегка задремал и выключился настолько, что не услышал, ни звонков, ни стука, ни ударов камешков по стёклам. И Вы можете представить себе его разочарование или точнее отчаяние, когда проснувшись где-то в четыре утра, он понял, что проспал, пожалуй, самую важную ночь в своей жизни. Конечно, утром Ника приехала и рассказала, что она всполошила почти всех знакомых Ми и они совместно предприняли массу бесцельных попыток разбудить и только окончательно засомневавшись не уехал ли он – разошлись по домам. На прощание, гораздо позже, Ника связала Ми свитер и именно в нём, наш неудачливый герой, ещё существенно позже, сфотографировался на военный билет и пошёл в Армию, а Ника ещё позже вышла замуж, и далее след её потерялся, хотя Ми и до сих пор, вспоминая её, вздыхает - задумчиво и огорчённо.
« А в это время …», Фа увлёкся чтением В.Шефнера «Человек с пятью не», М.Анчарова «Голубая жилка Афродиты», «Поводырь крокодила». И потом, встречая всех и каждого, хватал за какую-нибудь пуговицу и декламировал, восторженно сияя глазами:

Батальоны все спят, сено хрупают кони, и труба заржавела на старой цепи.
Эта тощая ночь в случайной погоне позабыла про топот в татарской степи.
Там, по синим цветам, бродят кони и дети. Мы поселимся в этом чудесном краю.
Там небес чистота, там девчонки как ветер.
Там качаются в сёдлах и старые песни поют.

Или специально для Ми, словно оправдываясь:

В грехах Мы все, как цветы в росе. Святых между нами нет.
И если Ты свят – Ты мне не брат, не друг и не сосед.
Я был в беде, как рыба в воде, Я понял закон простой –
Там грешник приходит на помощь, где – отворачивается святой.




09:41 

Когда же кончится это и начнётся то самое?

Ан-Тик

Ужасно хочется скакать дальше перескакивать с воспоминания на воспоминание, с темы на тему, но обещанное вперёд. Так как недосып нынешнего времени, даёт себя знать, весьма сильно – буду достаточно краток.
Итак «Закурим брат».
Эта история произошла с Ми как раз в то время, когда путешествие по всей нашей «могучей и необъятной», на поезде, было сущим пустячком. Зима в тот год была весьма морозной и уже в стольной Риге, то есть после Таллина, Ми засопливился, хотя и не придал этому никакого значения.
В каждом великом городе, куда прибывал поезд с огромадным количеством Питерских отроков и отроковиц самых различных возрастов была культурная программа – сначала экскурсия по культурным местам, затем экскурсия по магазинам за сувенирами, впрочем для тех, кто пожелает, а вечером - концерт, силами этих же отроков и отроковиц, следовательно они были небезталанные. Ми пел.
У него в те времена был просто потрясный контральто, в дальнейшем окончательно сорванный, но тогда, просто чудо был а не голос. Зал в Риге был полон, артистические уборные не как в Финляндии, а как везде в Союзе, но вот микрофон попался чувствительный до одурения. И представьте себе шмыганье носом после каждой музыкальной фразы, разносящееся по всем уголочкам необъятного зала и даже видно было, как молодняк на первых рядах улыбался и подхихикивал. Ми, как настоящий герой, допел до конца. Раздосадованный неожиданным насморком, он величаво удалился за кулисы и вот там, откуда-то неожиданно выползли две молодые девицы, очень приятного вида, и с этакой лёгкой укоризной съязвили по поводу санорина, который надо закапывать в нос перед выступлением.
Ах эта артистическая гордость. Ми был настолько шокирован, что в первый момент, готов был разбить голову об стенку, но из глаза потекла предательская мужская слеза и он передумал. Тут то его и выловили старшие товарищи, ехавшие в одном с ним вагоне. Помните, как где-то у Жюль-Верна, терпящие крушении, чтобы обуздать шторм, льют в океан китовый жир. Так вот поднесённая сигарета и полстакана коньяка сотворили чудо.
Уже через полчаса он робко и застенчиво улыбнулся, а ещё через час, ещё выпив и ещё покурив уже смеялся вместе со всеми над самим собой. С тех пор он курит и пьёт, зная насколько это вредно, в отличие от Чкалова, который всего лишь раз увидев лёгкие курильщика, бросил и курить и пить.
"Как Ми сдавал Комарова"
После скандала, связанного с отказом Ми продолжать обучение в школе, кстати с номером тринадцать, родители просто вынуждены были хоть куда-нибудь пристроить своего недоученного обормота. Куда-нибудь поближе, а работали они тогда на Балтийском заводе, и так Ми попал в двенадцатый цех, учеником слесаря электромонтажника. Как-нибудь попозже я подробнее опишу Балтийский тогда и сейчас, так как волею судеб Ми и по сию пору с ним связан самым различным образом, а сейчас пожалуй и покруче нежели тогда, но вернёмся к Комарову, который был космонавтом, с одной стороны и научно-исследовательским судном центра космической связи, с другой. Люди проходящие около горного института непременно с любопытством разглядывали громадные белые шары антенн на его палубах. Так вот Ми пришлось принимать участие в офигенном аврале, как всегда, сопутствующем сдаче судна. И как всегда, после ходовых испытаний, выявилось множество недоделок, на которые указала соответствующая комиссия, и опять же, как всегда, высокое начальство пообещало исправить недоделки тот час же, то есть прямо в присутствии комиссии. На заводе был объявлен аврал и рабочие всех цехов, прямо с утра потащились на корабль, стоящий у причальной стенки. Следует отметить, что наряду со множеством недостатков, организация работы по принципу сделал-свободен, имела свои отдельные преимущества. Ну да больше ни шага в сторону. Бригаде Ми, состоящей из пяти человек, дали две электрохорчётки, это такие машинки со щётками, для очистки поверхностей, и три ведёрка с шаровой серой краской и кисточками. Так как Комаров был кораблём научно-исследовательским, то большинство трюмов было отдано под специализированные помещения – лаборатории, кладовые и прочие, все названия которых, знал разве что стармех. Некто, ужасно озабоченный замороченный и озадаченный долго вёл бригаду узкими переходами спуская по трапам с палубы, на палубу, всё ниже и ниже, пока не начало казаться, что ватерлиния осталась где-то там, на уровне пятого этажа сверху. Вот, сказал он обведя рукой проржавевшие переборки помещения метров в тридцать квадратных. Ржавчину очистить щётками. Покрасить ровненько и свободны. Ми и сотоварищи принялись за дело с соответствующим энтуазизьмом. Грохот щёток, пылища и грязища, оказались мелочью по сравнению с запахом краски. Но не прошло и трёх часов, как дружная компания, весьма удовлетворённая своей ударной работой уселась перекурить, в ожидании своего неразговорчивого приёмщика. Так как приятная усталость, всё-таки разливалась по телу, а смотреть в этом помещении, кроме как на свежевыкрашенную противоположную переборку было в общем то и некуда, дружная компания сидела, придирчиво уставясь на неё. И вдруг свеженькая краска начала вспучиваться пузырями в одном месте, коричневеть чернеть и лопаться. Инициативная группа в лице Ми и Эдика ринулась искать причину подобной метаморфозы. Они опять долго-долго поднимались с палубы на палубу, почти до самого верха судна, так как в трюме переборки были сплошными, а по ходу подъёма ряд переходных люков был задраен наглухо. Короче где-то через пол часа они добрались до помещения с противоположной стороны вспучившейся переборки. В этом помещении сверкали искры и какой-то пожилой сварщик приваривал к переборке уголок, для крепления какого то прибора. На причитания Ми по поводу испорченной краски, сварщик задумчиво посоветовал не торопиться, при этом упомянув ряд более сильных выражений. Обратный путь был проделан существенно быстрее и когда Ми с Эдиком вернулись в свою «келью», Озадаченный и озабоченно-немногословный уже был там и раздавал ц.у. Это счистить, и покрасить ровненько, я же сказал. В этот раз энтуазизьм бригады явно поугас. Прошло ещё часа два, прежде, чем переборка приняла вид очень близкий к тому, которым любовались вначале. Опять присели перекурить уставившись на переборку, и что Вы думаете, да- да, угадали. Она опять запузырилась и почернела, сначала на том же месте, а потом ещё и в двух других.И опять Ми с Эдиком понеслись выяснять в чём дело. Выяснили. Пожилой сварщик популярным матом объяснил, что торопиться не надо было, вот он например – поторопился, не туда приварил, теперь надо переваривать этот грёбанный уголок. На обратном пути в свой трюм, Ми, до глубины души, потрясла процессия, несущая в кают компанию - ящик очень хорошего коньяка и два огромадных блюда, одно с чёрной, другое с красной икрой, по краям проложенные дольками тоненько нарезанного лимона. В своём трюме пришлось повторить упражнение со щётками и кисточками ещё, но на этот раз степенно без спешки, основательно и бесповоротно.

Да, задумчиво протянул раздобревший и возмужавший Фа, прочитав эти строки и задумчиво распушив усы, посмотрел куда-то в даль сквозь затемнённое окно своей нотариальной конторы. Весёленькие были времена, а как молоды и горячи мы были. Он улыбнулся, покрутил ус и сказал, а знаешь, у меня тоже есть история для дневничка. Если ты читал Мих.Веллера, то наверняка должен помнить его рассказик про мытарства скульптуры «Лаокон и сыновья». Так вот детородный орган Лаокона, прикрытый фигой или неприкрытый – сущий пустячок по сравнению с головным убором вождя мирового пролетариата, что стоит вон там, за окном. Он величественным жестом указал на площадь, что называется Московской, посреди которой, на высоченном гранитном постаменте возвышалась объёмистая статуя Ильича, указующая простёртой рукой на проспект его же имени. По молодости лет, как ты помнишь, у меня была одна, заметив скептическую ухмылку слушателя, он поправился, из двух десятков пожалуй, миленькая знакомая из Академии художеств, учившаяся в мастерской скульптора, который сваял это вот художество. Так она рассказывала, что принимал горькую этот скульптор прилично, и особенно прилично, когда выбил заказ на это чудо. Он стал пить так, что забывал кого ваяет и на модели Ильич был то в двубортном модном фраке, то в болонии, которую уже тогда называли презервативом, то в модном в те времена свитерке с высоким воротничком. Но это всё прелюдия. Опера началась на открытии памятника. Помнишь как тогда любили? Оркестры, речи, великое множество собравшихся, за отгул, или просто так из любопытства. Торжественный митинг, момент снятия громадной белой покрывашки, и все любуются громадой памятника в секундном молчании. Всё вроде как всегда. Кепка - а-ля рюсс, на голове, перст указующий вперёд, пальтецо этакое укороченное, и вдруг голос из толпы, такой насмешливый и колючий, - А вождь то, мужичок хозяйственный, гляди одна кепочка на голове, другая … в руке. И действительно в той руке, которая на Ленинский проспект не указывала, а была как то сиротливо опущена, находились вовсе не апрельские тезисы, а такая же только слегка смятая кепка. Высокое начальство сначало охренело от возмущения, но затем быстренько прикрыло митинг без шума и пыли. Потом были многочисленные закрытые комиссии, решавшие, откуда же кепку убрать, и целая цепочка смещений и перемещений в кабинетах с кожаными дверями. Вот брат такая история. Кстати, а где теперь, та злополучная кепочка знаешь? М-да, … в академии, лежит в мастерской, подружка мне её показывала.

09:07 

«Вышел ёжик из тумана, вынул ножик из кармана, и медведя и лису покрошу на колбасу» Считалочка детская.

Ан-Тик
Вот пишем Мы все, пишем, гляньте-ка уже более трёх тысяч индивидуумов и заметьте, каждый, или почти каждый, в какой-то момент времени задаёт себе или другим коварнейший вопросик, а на фига ж это мне (Им) надо?
Для меня лично это выглядит примерно так. Когда бродишь по своему внутреннему миру, то можешь позволить отождествлять себя с его героем или героями. Отдаваться приливам и отливам чувств изо всей силы и не смотреть, не оценивать их игру со стороны. Я имею в виду следущее: Представьте прекрасный спектакль, актёры играют с полной отдачей, зрительный зал заворожен. Для них уже на сцене не игра, а жизнь, со всеми её странностями и парадоксами. И вдруг, то ли легчайшая нотка фальши в игре, то ли перепад в настроении – и голоса, звучащие со сцены, оказываются чересчур напыщенными, между сценой и залом возникает невидимый барьер и ты уже не участник действия, а просто сухой оценщик из ломбарда.
Ну так вот, когда я пишу и думаю о написанном, мне вовсе не хочется, да и не можется быть оценщиком, хочется играть жизнь, бежать по ней на цыпочках, взмахивая руками и вопить в счастливом экстазе. Вот он уже, мой герой, приближается, любуется прелестной радугой, взметнувшейся ввысь и обнимающей полнеба. Вот приплясывает под бравурную музыку сердца, да, нелепый – да, не всегда воспитанный и аккуратный, но он живёт, придумывает, строит, рушит и снова строит.
Хватит филопопствовать. К делу. Что-то давненько мы не говорили о любви.
В свободную минутку, работая ещё в теплофизической лаборатории, Ми написал Эссе посвященное любви. Привожу его здесь без сокращений и комментариев.
Ах Любовь – это горечь и сладость
Ах Любовь – это сила и хворь …
Чьё порождение Ты?
В моей голове отражение.
Покачивается, как в тумане – то ближе
Нереальна, и прекрасна до боли,
То дальше – сладостно и тоскливо
Чудесный образ запутавшийся в словах безчувственных и ничего не выражающих.
Да я сознательно и намеренно потерялся и закружился в этом смертельном вихре переживаний, наблюдая себя со стороны
О безрассудство и любовь!
Как прекрасны Вы своей младенческой беззащитностью
Словно молодая травка, под ногами марширующего взвода.
Ох уж это коварное порождение эгоизма – он мой, она моя.
И гори весь мир ясным пламенем, когда вместе и рядом.
И ледяной мрак и холод пустыни, когда врозь!
Что это? Щекочущая нервы, новая игра или неотъемлемое желание стать лучше, могущественнее, сильнее.
Любовь – это величайшее обострение чувств, мгновенно отзывающееся на малейшую фальшь в движениях души, выражении глаз, пожатии рук.
Одновременно чувство ослепляющее и оглушающее, делающее человека смешным, до трогательности.
И не смотря на боль дымящихся ран, несмотря на усталость и риск остаться непонятым и забытым, как брошенная капризным ребёнком в спешке кукла, лежащая в смертельном изломе на полу, посреди светлой и чистой комнаты.
Мне почему-то жаль тех, кто увязнув в трясине обыденной внешней жизни, не испытал этой жгучей отравы.
Не смог полететь так высоко, что земля, далеко в стороне, превратилась в маленькую звёздочку и страх высоты обернулся буйной, хмельной радостью.
И падать так скоро, так низко, что не видно ни солнца, ни звёзд, ни единого просвета вокруг – только туманный, прекрасный образ – манит, притягивает, колышется рядом и не даёт очнутся и разбиться.

Когда я спросил Ми, что вдохновило его на сей опус, он гордо ответил – "диффузионный насос".

Несколько позже, он всё так же вдохновенно описал процесс откачивания воздуха из печки, в которой образец огнеупора капитально нагревался, а затем опускался в калориметр, таким образом определялась его теплоёмкость.
Это были замечательные деньки и ночки, когда Ми настолько увлёкся, что наконец решил закончить десятый, точнее одиннадцатый класс в вечерней школе.

А сейчас, Ми и Фа ушли в запой. Их поджарые, наманикюренные и намарафеченные подружки, выбрав новенькие амазонки, уже оседлали коней, луки за спину, копья к бою в поисках всё новых и новых приключений. Лето-лето.

Впрочем хватит Фью…-ть-Фью…-ть, пора скок-скок и чирик-чирик, как принято нынче.
На выходные – увеселительный рецептик, появившийся на заре цивилизации, вместе с первыми «Ундервудами», и особенно развившийся в эпоху В.Т. и экранных Т.Р.
Берём нормальный документ. – Т.О., И.Э., смету, или годовой фин.отчёт.
В контекстной подстановке меняем все буковки «Р» на «Л», а шипящие «ЖШЧ» на
«С или Х или Ф» по вкусу ( так и хочется добавить на свистящие, хрипящие или фригидные).
Читаем вслух для себя, чтобы привыкнуть, раза два, три.
Потом читаем любимому начальнику, друзьям, знакомым и сравниваем реакцию.
Пример: «Высел ёсик из тумана, вынул носик из калмана и медведя и лису поклосу на колбасу».
Примечания:
1. Применять строго по рецепту рвача. Передозировка червевата поголовным отчуждением.
2. Обратите внимание на то, что обычный мат в тексте при этом не меняется, а вот изысканный, высокохудожественный приобретает новое, неожиданное звучание.
Например: Вопль из бухгалтерии: «Эта плопиздуска, мне всё исполтила».
Или из кабинета «Большого Начальника»: - «Пелехуяфить всё сейфяс фе».
Всё. Сломался стул, на котором сижу. Покеда. До понедельника.

10:18 

Главка Безымянная

Ан-Тик
Помнится, Мы остановились на том, что Ми пошёл в вечернюю школу, продолжая работать в институте Огнеупоров. Фа, тоже, решил не отставать, и в результате время понеслось, как ненормальное.
Процесс обучения в вечерней школе наиболее грамотно и доходчиво показан в фильме «Большая перемена» и мне, пожалуй, остаётся мало что добавить, разве что школа Фа находилась, на улице Шевченко, бывшей Симанской, неподалёку от пивбара «Гавань», так что пожилые ученики, иногда заходили на переменке туда, - промочить горло и потом делились с учителями сухариками или рыбкой, а иногда приносили бутылочку, другую с собой.
Время выпускных экзаменов было отмечено для Ми, как сказали бы сейчас, офигенными, белоночными прогулками на лодке по островам финского с залива с одноклассниками и одноклассницами, где он сумел совершить подвиг, найдя в траве рубинчик, вывалившийся из колечка одноклассницы, за что и был награждён приглашением к ней домой. Дома у этой одноклассницы он испытал некоторое чувство, о котором потом рассказывал так: Вы знаете, что такое «неудобно», нет,- не знаете! Неудобно это когда приходишь в гости к девушке. Обедаешь, выпиваешь, болтаешь всякую чепуху, постепенно раздеваешься сам и раздеваешь её, испытывая обоюдное удовольствие, наконец ложишься в постель и постепенно доходишь до самого главного момента, и вот кульминация. Кульминация, - это когда в самый, самый-самый, последний, перед удовольствием момент, появляется нечто, этим событиям вовсе не соответствующее. Так вот этой кульминацией явился отец одноклассницы, весьма возмущённый и разгневанный.
У Фа наиболее заметным событием был выпускной вечер в ресторане Балтика, что на углу Большого и Косой линии. Он рассказывал, что усадили его за стол рядом с молоденькой учителкой физики. Она красила тогда волосы в синий цвет, чем шокировала окружающих, но была такой маленькой нежной и робкой с виду, что её опекало всё мужское население школы. Так вот Фа поначалу решил её споить и всё подливал и подливал в её рюмку, а она щебетала и щебетала с окружающими и выпивала не замечая. Затем он сам как-то и не включился, что она тоже стала наливать ему, короче очнулся он в обнимку с гитарой в фойе, когда физичку две ученицы выносили из туалета.
Но сейчас речь пойдёт о лете после, выпускных и о Семиозерье.
Семиозерье – это такое местечко неподалёку от Питера. Садишься на Финляндском на электричку. Часа полтора до Зеленогорска, а там на автобусе по Средневыборгскому, мимо Чёрной речки до Семнадцатого километра. Там действительно в Карельских лесах имеют место быть семь замечательных озёр. (Впрочем нынче туристы, а особенно автотуристы, довели пять из них до абсолютно плачевного состояния). В очередной выходной Ми Фа и компания собрались посетить это замечательное местечко. Как всегда, Фа занимался инвентарём, палатками, котелками, одеялами, а Ми было доверено снабдить компанию продуктом и увеселительными напитками. Это деление не было случайным, а началось поле одной истории происшедшей с Ми. Он представлял её так:
Большой сеновал стоял неподалёку от дома в Воронежской губернии, куда я случайно попал, вояжирую из Гомеля в Воронеж через пресловутую станцию Бахмач, о которой, после трёхдневного сидения в зале ожидания, на ней – остались самые неприятные воспоминания. Этот сеновал дал мне первое понятие о запахе скошенного и хорошо высушенного сена, мохнатых звёздах, колючих и переливающихся и ещё неистребимом запахе яблок, медовом и терпком. Слишком долго рассказывать к кому и как я приехал, на каникулы, следует только упомянуть, что в настоящей деревне пацанам всегда находится подходящая работёнка и мы постоянно кому-нибудь помогали что-нибудь делать – косить, пилить, носить, сгребать, месить и ещё где-то с десяток подобных глаголов. К вечеру, без привычки, я уставал так, что с негодованием отклонял всяческие приглашения на прогулки и увеселения и устремлялся к единственной, желанной цели и отраде – упомянутому сеновалу, где меня разместили на ночлег. Каждый раз проходя мимо громадной бочки врытой в землю, я с лёгким, брезгливым чувством наблюдал, как бурлит в ней и пенится нечто желтовато болотного цвета и большие пузыри на поверхности, лопаясь, наполняют воздух запахом перебродившего яблочного сока.
Следует отметить, что отсутствие какого-либо озера, речки или другого водоёма в данной местности, наполняло меня, родившегося почти на берегу Финского залива, каким-то постоянным желанием, куда-нибудь окунуться или хотя бы промочить горло какой бы то ни было жидкостью. Колодец же был расположен достаточно далеко, да и не привык я как-то пить из ведра, как корова или лошадь. Всё вышеизложенное и заставило меня как-то спросить соседа по сеновалу – чернявого мальчишку с белёсым чубом и зеленоватыми, хитрющими глазами – чем же погасить неистребимый огонь в крови. Пацан не задумываясь указал на упомянутую бочку. Увидев соответствующую гримасу на моём лице, он ухмыльнулся и сказал: «Погодь, я счас».
Через пару минут он вернулся с трёхлитровой банкой некой прозрачной, чуть зеленоватой жидкости. Банка оказалась холоднющей и стала на глазах покрываться росистыми капельками. Сделав маленький глоток, я почувствовал, что во рту у меня вырос яблоневый сад, в котором росли яблоки таких сортов, что даже не знай я их название, все равно назвал бы их одним словом – райские. Только теперь кажется я понял легенду о грехопадении Адама и Евы. Господи да как же можно прожить жизнь и не попробовать настоящего яблочного сидра, который целое лето настаивается в бочке, под палящим солнцем, посреди яблоневого сада – пенится и взбухает разлетаясь хмельными пузырями, а ночью застывает в банке, впитывая в себя молчаливый свет громадных мохнатых звёзд, становясь тягучим прозрачным и терпким, пьянящим и бодрящим одновременно, пробуждающим сознание бесконечности и тоски по необыденному.
О походе на седьмое озеро я узнал у Фа. Вот его описание.
Озеро Фиолетовое. Решено попробовать настоечку на следующем необследованном озере. Направляемся всей компанией на Юго-Запад. Согласно легенде неподалёку от карьера есть озеро окаменевших слёз. Говорят, давным-давно, жил в здешней местности, такой большой юноша, что голова его достигала небес. Был он добр, пригож, силён и умён и прославился подвигами необычайными. Жизнь его была праведна и красива. Однажды он повстречал фею фиолетового озера и влюбился в неё без памяти. Она ответила ему взаимностью. И всё было бы хорошо, и любил бы он её, и любила бы она его, но захотелось ему чего-то необыденного, несбыточного, непонятного и необъяснимого. И сидел он на берегу фиолетового озера печален и тих. И спрашивала его фея, так пленительно робко и трогательно: «Что не весел, мил друг, что кручинишься, ужель не мила я тебе, ужель не преданна, ужель не желанна?».
«Что ты, Что ты», - отвечал юноша, люблю я тебя безмерно, но хочется чего-то такого, такого … не могу объяснить, сам не понимаю чего.
Бежал муравей. Долго бежал, неделю, месяц, может больше. Добежал до уха юноши и крикнул изо всех сил: «Эй ты, человек-гора, а слабо тебе поднять гору? Вон я, маленький такой, какую ветку волоку, а ты подними-ка вон ту скалу и переложи-ка её туда». Будь юноша не влюблён, подумал бы прежде, а так обхватил гору двумя руками и как рванёт из земли. Гору то вытащил, а озеро то и высохло, фея то и исчезла. Бросил юноша гору и заплакал горькими слезами. Капали слёзы и каменели, каменели слёзы, стекала в них вода. Давно позабыли того юношу, осталось фиолетовое озеро, дно которого сплошь из каменных слёз.
Шли где-то час. Среди валунов гранитных, поросших соснами и цветущим вереском открылось небольшое метров шестьдесят в поперечнике овальное озеро. Вода в нём чернильно-фиолетовая, а берега и дно из обкатанных булыжников, размером с кулак. Впечатление необычное. Присели на бережку. Помолчали. Вода достаточно холодная, но раз пришли надо искупаться. Наплавались быстро и необычно тихо. Пьём калгановую под бутербродик с ветчиной, Ми молодец, постарался, настроение самое размечтательное. Вечером домой к новым историям и подвигам. Лето.

11:02 

Фтор-ник. Дождичек.

Ан-Тик
Горе, горе у меня горе, что за горе? Плачет город, плачет город третий день.
Люди спрятались под зонтики и не видно серых глаз, ну когда же дождик кончится?
спрашиваю я сто раз. Побледнели все рекламы, покраснели кирпичи, дождик – это ведь не главное, мы о главном – помолчим. Плачут голуби и девушки, плачут площади и тучи, «Дождик – это жизни мелочи», старикан какой-то учит. Ну а я, в сырых кроссовочках, звонко шлёпаю по лужам, вновь пешком две остановочки до метро опять утюжу. Горе, горе, у меня горе, что за горе? Плачет город. Третий месяц плачет город.

Ах Горлан, Горлан, как же скушно и несладко бедным Нам, когда Наша слегка ехидная, грустная и улыбчивая, самая-самая, замечательная, коварная и со всем согласная, выводящая из себя и ставящая на место, заставляющая безумно страдать в ожидании, что вот-вот, ещё миг и ты покоришь её своим нарочитым обаянием, но именно в этот торжественный момент она исчезает, уходит от тебя, усаживаясь на коленки к кому-нибудь другому и начинает нашёптывать ему на ушко такое, такое что просто неприлично повторять в обществе.
(Да простят меня Толкиенисты, это позже его назовут Голум, а в ранних переводах он был Горлан, но самое поразительное, что я однажды повстречал его. Не спешите скептически пожимать плечами. Это был мальчишка с сильно увеличенной щитовидкой, почти облысевший, отчего голова выглядела чрезмерно большой, а громадные глаза на выкате ещё больше подчёркивали сходство с мультяшным киногероем. А во всём была виновата вода с изотопами цезия, которую пили местные жители.)

Кончились выходные. Голова слегка потрескивает как у Ми, так и у Фа. Хочется слегка побрюзжать, придираясь ко всему на свете. Тема, тема всегда найдётся, было бы достаточно пива. Итак возросший темп жизни. Ми всегда вспоминает при этом свою очаровательную коммунальную кухню в Гавани. У него были весьма примечательные соседи. Один старик приехал в Питер из какой-то деревни под Вологдой. Другой, коренной питерец, когда-то служил кочегаром на Авроре. Когда они собирались на кухне, со своими старухами, поздним вечером, покурить перед сном – это было зрелище. Вологодский маленький, белёсый, с большой лысиной и голубенькими хитрыми глазками, доставал кисет с махоркой и скручивал самокрутку из газетки, очень ловко, можно даже сказать - виртуозно. Питерский – широкоплечий великан, сутулый как все великаны, с чёрными, бездонными, широко посаженными глазами, курил папиросы, которые сам набивал, используя специальную машинку, смесью благородного сигарного и трубочного табака. Язык у стариков тоже был разный, самобытный, а историй они знали превеликое множество. Но главное, что разговор шёл, не спеша, с выдержкой пауз, и одна история плавно перетекала в другую, не прерываясь и не пересекаясь. Питерский дед блистал стихами известных и неизвестных поэтов, которые читал увлечённо, громко, раскачиваясь и притопывая в ритм. Зато Вологодский старик знал множество поговорок, некоторые слова из которых приходилось пояснять, так как значение их было не ясно для городских жителей. Но самое главное, что эта неспешливость просто завораживала и очаровывала. Нынче и у Ми и у Фа просто не находилось времени для подобного общения. На заре цивилизации, правда, они могли позволить себе провести вечер в компании, беседуя о преимуществах лёгких над жабрами или на ещё более отдалённые и неопределённые темы. Но в нынешние времена. Ох уж эти нынешние времена. Фа, когда-то нашёл в старом доме, предназначенном на снос, на улице Карташихина, (право, сейчас звучит как музыка, - Опочинина, Остоумова) целый сундучок ещё дореволюционных дневников в мягких, бархатистых, разноцветных обложках. Конечно по тем временам, нашедшие их мальчуганы не шибко заинтересовались записями, сделанными каллиграфическим почерком, о том, кто, когда и к кому ездил в гости, что покупалось на какие праздники и в каких местах. Где открывались новые магазины и лавки, кто уезжал и приезжал, учился, женился, крестился и ещё тысячи, только гораздо позже оцененных записей о мелочах, раскрывающих быт и характеры людей того времени, когда писались эти дневники. И знаете нынче они хранятся у Фа, под рукой, на самой близкой к письменному столу книжной полке и он, когда устаёт от нынешнего бешенного темпа жизни с превеликим удовольствием погружается в чтение.

Кстати, если быть последовательным, то в том году, когда произошёл последний поход в Семиозерье, Ми поступил в Техноложку, на дневной, а Фа осенью пошёл в Армию. Воспоминаний об Армии у Фа, почти не осталось. Он сопровождал грузы в вагонах, разъезжая по необъятным просторам великой и могучей ещё тогда нашей Родины. Много читал, страшно скучал по Питеру и нашей компании и однажды через год, приехав в отпуск, узнал, что все жители нашего Гаванского городка, получили новые квартиры в разных районах города. Жёлтенькие домишки снесли, построив на их месте общежития для иностранных студентов университета и только тополя, посаженные в детстве, остались молчаливым напоминанием, об их приключениях в Гавани.

Сегодня не обойтись без посткриптума. Читая дневники, наткнулся на крик души одной дамы, а что мы знаем о наших бабушках или дедушках, видимо под впечатлением, зачем-то пристал к ЕЛу. Вот и говорю себе теперь, просто пиши, пиши обо всём, что видишь вокруг. То, что кажется примитивным и неинтересным сегодня, завтра может оказаться дивно занимательным, как керосинка, которую я ещё застал, а вот описать конструктивно почти не могу.

08:50 

Чем дальше в лес, тем круче повороты.

Ан-Тик
«Ну что мальчики», сказала я им, «Может споёте что-нибудь?» И они спели, точнее один из них, со смешным прозвищем Ми. Я почему-то почти всё запомнила:
Ботиночки дырявые, от сырости дрожу и пальцами, корявые, узоры вывожу я на асфальте. А с неба дождик сыплется за шиворот ко мне, троллейбус не торопится, а капли на спине уже согрелись. Я сам себя баюкаю, хорошенький ты мой, ну нельзя же всё с наукою, шагал бы ты домой, с одной из «этих». Нет, с этой не получится, а дома ждёт обед, но дома нет попутчицы, а здесь обеда нет. Вот так, всё надоело. Идёт троллейбус.
Стесняясь, он сказал, что это песня Саши Клячкина и когда я попросила меня с ним познакомить, так ехидно загадочно усмехнулся и промолчал. Дело кстати происходило «на картошке», ну не делайте вопросительные лица. В те времена, каждый, поступивший в институт, ехал в сентябре «на картошку», а мы поступили в Техноложку, и теперь, уже третий день, находились в «Монте-Ропше», как они её называли, завтракали и ужинали в «ресторане Мирза», а спали почти вповалку в гостинице «Кавказ» - таком щелястом, продуваемом всеми сентябрьскими ветрами сарае, на ударными темпами построенных нарах. Ресторан представлял из себя длинный страшный стол под навесом. Каждое утро мы вставали ужасно рано, быстро умывались, правда не все и не всегда, потом ели эту ужасную, противную, невкусную кашу, но ели, потому что есть и спать хотелось всё время, а потом ехали в кузове грузовика на картофельное поле. Судя по всему, нас увозили так противно далеко, специально, чтобы мы не могли куда-нибудь удрать.
Да, кстати о себе. Я приехала в Питер к родственникам, из под Новгорода, где окончила школу. После поступления, решительно отказалась от предложенной общаги, и на то имелась веская причина в лице друга моего двоюрного брата. Этот друг был такой красавчик, такой красавчик и довольно часто заходил к брату в гости. Я конечно трезво оценивала свои возможности, но сами посудите, в школе за мной бегали по крайней мере восемь пацанов из старших классов. Грудь у меня конечно меньше, чем хотелось бы, но, длинные и стройные ноги, светлые волосы, миловидное по отзывам даже лучших подруг лицо, и наконец по-моему я совсем не дура, почти без комплексов. Я уже почти не помню, как это было в первый раз, но предпоследний и последний, помню отлично. На мне было короткое платье и этот мужик так покраснел, так задышал и кончил почти моментально, так, что я и почувствовать ничего толком не успела. Здесь, мальчишки прозвали меня Ирашум, в отличие от тёмненькой, небольшой, но грудастой, впрочем очень обаятельной, Ирышар.
Самым интересным событием на «картошке» был приезд центровой группы Техноложки, - «Арсенал». Был устроен ночной сейшен, на утоптанной площадке, посреди картофельного поля у одинокого столба с двумя прожекторами. Ми, с маленьким грузином Мишей, неплохо подготовились. Ми затарился ящиком рислинга, знаете такие фугасы по восемьдесят семь копеек. А Мише прислали из дома две трёхлитровые банки маринованного перчика, маленькие зелёненькие стручёчки. И вот, мы, наплясавшись до козлиного пота, решили попробовать припасы. Ну понятно сам по себе рислинг дерьмо – сушёное, перчик отдельно в рот нельзя взять, обжигает. А вот если берёшь перчинку, ощущая во рту атомный взрыв и заливаешь её полустаканом рислинга, то кайф имеешь необыкновенный. Короче, часам к трём утра, мы, на троих, уели целую трёхлитровую банку этих перчиков и выпили по паре бутылок. После чего я своих кавалеров потеряла, а очухалась в обнимку с кем-то из Арсенальцев на высоченном стогу. Месяц в колхозе, пробежал, пролетел, проскакал и так не кончился ни одним приятным приключением. Началась суровая учёба, как сказал Ми «Отделка щенков под капитанов» и ещё он сказал, что вычитал это у А.Грина в «Алых парусах», что-то я такого не припоминаю. Кстати он несколько раз вызывался меня провожать. Так как я всё ещё не могу заставить своего главного поклонника бегать за мной, то я не отказывалась. Однажды даже он привёл меня к себе, на Невский. Оказывается он живёт сейчас совсем один, в коммуналке, рядом с «Октябрём», это такой кинотеатр. Напротив кафешка, с дурацким названием «Сайгон», а завтракает и ужинает он в «Автоматах», что на углу Рубинштейна. Какой-то он стеснительный совсем, неужели не понимает, что я не могу раздеваться и ложиться в постель сама, это ведь просто неприлично.
Учёба идёт ни шатко ни валко, но идёт. Скоро надо сдавать курсовик и эпюр по начерталке. Хоть кто-нибудь помог бы, начертил что ли, а то ну как бедной девушке не хочется этим заниматься, кто бы знал. Ура, Ми сам вызвался помочь. Начертил всё. Сводил в «Сайгон», выпили шампанского, потом, в разливе, это где-то у Садовой усугубили коньяком с шампанским, сто на сто под лимончик, это мне здорово понравилось, особенно, когда там погас свет, что-то перегорело, зажгли свечи и Ми наконец настолько осмелел, что полез целоваться. Потом, у него, весело и буйно забрались в постель. Он просто не утомим, я кончила раз двадцать и вся исстоналась. Наивный, теперь он считает, что я ему что-то должна, бегает за мной, несёт всякую чушь. Ладненько после вечеринки, которую он устраивает у родителей, надо будет ему всё объяснить.
На вечеринке произошёл скорее курьёз, нежели конфуз, а именно. К Ми абсолютно неожиданно из армии, в отпуск пришёл друг Фа, ну и прозвища у них, абсолютно неподходящие. Так вот этот друг, оказался очень приличным певцом и рассказчиком, но чувствуется так одичал в армии, так пожирал меня глазами и при этом он столь решительно затащил меня в ванную, что я просто не могла ему отказать. Доложу Вам, что после его объятий синяки на боках у меня не сходили недели две. А как он целовался, когда я спросила его, где он так научился, он рассказал мне об одной француженке, студентке университета. И представляете, мы, враскорячку в ванной и тут Ми вламывается, так что защёлка отвалилась. Он ничего не сказал, извинился даже, мол случайно, не заметил, что заперто, но после этого отстал от меня, загрустил, перестал ходить на поточные лекции, так что я его больше и не встречала. Говорили, что позже его пригрела Ирашар, но мне что-то не верится.

Вот так-то дорогие мои, мы неспешно и плавно приближаемся ко второму узелку, который, как не крути, должен был оказаться на пути у наших героев, как бы они ни старались его миновать.

Результатом вышеизложенного явилось поступление Фа в университет на юридический, после прихода из армии. Ми же, поступил в клуб «свободной любви», существовал такой тогда в Техноложке, стал пропадать в общаге на Яковлевском, играя в преферанс, покер и коробок, на раздевание. Ирашар действительно его пожалела и иногда проводила с ним вечера, впрочем весьма редко и невинно. Кончилось всё это тем, что в результате очередного скандала в общежитии, где его застукали без одежды, в одном полотенце, с бутылкой и Иройшар, Ми тоже по весне умаршировал в Армию.

08:44 

Самый любопытный дневник вели эксплуатационники и системные программисты на ЕС ЭВМ. Он назывался «Перечень неисправностей программного и аппаратного обеспечения ЕС ЭВМ» и содержал в конце около 20*10**3 записей.

Ан-Тик
«Возьму шинель и вещмешок и каску, в защитную окрашенные краску.
Ударю шаг по улицам горбатым, как просто стать солдатом, солдатом.
Оставлю все домашние заботы. Не надо ни зарплаты, ни работы.
Иду себе играю автоматом. Как просто быть солдатом, солдатом.
А если что не так, не наше дело. Как говориться,- «Родина велела».
Отлично быть ни в чём не виноватым, совсем простым солдатом, солдатом.»
Б.Окуджава

В армии, как ни странно, Ми прочитал и ходил под впечатлением короткого рассказа Р.Бредбери «Калейдоскоп», романа Нарежного «Российский Жиль Блаз», «Ярмарки тщеславия» Уолтера Теккерея и «Островов в океане» Эрнеста Хемингуэя. Эта, такая пёстрая смесь, как нельзя лучше показывала призрачность и отсутствие необходимости обладать чем-то другим, нежели тем, что уже лежит в голове, что можно в любой момент вспомнить, представить, до боли ярко и вместе с тем туманно и неопределённо.
Согласно представленной в характеристике причиной отчисления, а именно: «Аморальное поведение и грубость с преподавателями», Ми запихнули в так называемое «Пушечное мясо», - дивизию, стоящую в славном городе Кёнигсберге или Калининграде. Точное наименование подразделения, в котором он служил, звучало так: Связист, отделения связи, гаубичной батареи, гвардейского н-ского пехотного полка, гвардейской же н-ской пехотной механизированной дивизии. В действительности, в самом Калининграде он был едва ли два месяца, за два года службы. Почти не вылезал с учений, с пехотой, танкистами, артиллеристами и связистами, наконец. Он похудел и немного вытянулся, оделся в такую умопомрачительную серьёзность, что казалось его просто невозможно заставить улыбнуться. Дважды приезжал в отпуск исключительно на Новый год. Первый раз, с перевязанным глазом, как адмирал Нельсон. Много писал Ирешар, но исключительно об отвлечённых вещах, никак не связанных с окружавшей его действительностью. Два, выпавших из его жизни года, оставили сильный след. После армии он стал очень молчаливым и постоянно пребывал в некоторой, по детски удивлённой, прострации. Когда его встряхивали, вопросом: «О чём ты всё думаешь?», любил повторять: «У Вас тут люди ходят, машины ездят, хорошо».

Отчим Ирышар, работавший на кафедре в Техноложке, посодействовал устройству Ми на работу. И вот она, воля случая, тут как тут. В 15-том отделе ЛенНИИХиммаша, куда привели Ми, места не было и его перефутболили в отдел 18-й, то есть вычислительный центр. Ми и сейчас любит вспоминать большой и чрезвычайно удобный пульт Минска-22, с его, охватывающей со всех сторон, клавиатурой. Клавиатурой - трёхрядной, 22-х разрядной, как у органа, неоновыми, весело подмигивающими лампочками и устройствами ввода/вывода с перфоленты ФСМ и ПЛ-80, а так же маленькую, весело чирикающую, печатку ТБПМ и большое АЦПУ барабанного типа. Под оргстеклом на пульте лежали многочисленные таблички с системой команд, кодами и преобразователями. Кроме этого в машинном зале стояли ещё две маленькие, самолётные Наири-2, тоже с приличными пультами и здоровыми, неуклюжими РТА. Его очаровал приглушённый свет, постоянный, тихий гул вентиляции, от которого голоса звучали таинственно и загадочно.

Он с головой погрузился в атмосферу тогдашнего, большого вычислительного центра, работающего в три смены и считающего в основном сложные, математические модели химических процессов. А что Ирашар, спросите Вы. А ничего. Один разок сходили в театр. Пару раз созвонились и обменялись сведениями о текущей погоде. И всё. Поезд ушёл, поезд ушёл так далеко, что Ми не смог бы догнать его никогда. Так решил он, и с головой ушёл в работу, работу, которая ему нравилась, и он нравился ей.

С Минском-22 большинство программистов общались на АКИ-Т или Алголе МЭИ-3 и только некоторые, экзоты, писали в кодах. Наири, использовала русифицированный язык АП, с его чудными командами «Готовить», «Считать», «Идти к». Не смотря на то, что Ми поначалу взяли сугубо эксплуатационником – электронщиком, он уже через год мог самостоятельно кое-что написать, а уж исправить примитивные неисправности электроники! Он просто нюх какой-то имел на ещё не появившиеся неисправности и мог предсказать, когда они появятся с точностью до одного дня.

С Фа они встречались чрезвычайно редко, так как Ми поселился с родителями в «Весёлом посёлке», что на правом берегу, а Фа жил в «ГДР» то есть на «Гражданке». Эти два района Питера расположены ужасно неудобно и путь из одного в другой занимал не меньше пары часов. Встречались они в основном в центре, где-нибудь на улице Гоголя и заходили в «Погребок», с его фирменными эскалопами, кофе и 45-ти градусным «Бенедиктином», с мороженным на десерт. Платил обычно Ми, так как Фа, как все студенты, постоянно был на мели, но это не мешало ему быть веселым, разговорчивым и удивительно удачливым на встречи и разлуки.


12:38 

Прыг-Прыг, Скок-Скок, Чирик-Чирик

Ан-Тик
Приняв от младшего поколения обвинения в графоманстве, да и не только от него, свернусь и попытаюсь (как Ахиллес догонял черепаху, надеюсь помните) проскакать тридцать лет за две странички. Примерно так:
Прошло десять лет. …
Прошло ещё десять лет. …
Ку-ку старички, Вы ещё живы?

У прапрадеда Фа, сапожника, было 10 детей, у прадеда, плотника, - 8, у деда, каменщика - 14, у незарегистрированного отца, гравёра, - один только – Фа.
О чём это говорит?

Родственники Фа расселились от Молдовы до Китая. Многие из них до сих пор общаются, пишут письма и бывают друг у друга в гостях. Фа, в младенческом возрасте был на свадьбе, в доме на Марата, около музея Арктики и Антарктиды, на которой собралось человек, двести пятьдесят, взрослых родственников, не считая детей, которых было больше двух десятков. Но Фа, после смерти матери ни с кем не поддерживал отношений и считал, что он на свете один-одинёшенек. Это, конечно, не говорит ни о чём.

На лекции Фа частенько ходил через садик около Репинского. И вот его зарисовки. Чудесное солнечное утро. По дорожке прогуливается толстый гражданин с большим чёрным ньюфом. Хвост у ньюфа развивается как флаг. Он гордо вышагивает впереди хозяина, лишь изредка брезгливо обнюхивая что-нибудь в траве, но тут же высоко поднимает голову и безмятежно прищуривается. Навстречу с другой стороны садика появляются мама с карапузом. Малыш весь в веснушках и завитушках. Увидев ньюфа, он широко раскидывает руки, улыбается во весь двузубый рот, и с радостным воплем мчится прямо на собаку. Сначала на морде ньюфа появляется обескураженное, тоскливое выражение. Потом его красавец хвост медленно опускается и затем он начинает пятиться, прячась за хозяина.
И всё. Привет красавицы и красавчики до понедельника. Что касается очередной игрушки, извините, но надо заслужить!

10:50 

главка "А Вы умеете слушать? Нет я просто вижу"

Ан-Тик
В то время, как Фа знакомился с новостями театра и кино, кстати, уважаемые, именно в это время в тогдашнем Ленинграде, в театре Музкомедии состоялась премьера «Свадьбы Кречинского» по Сухово-Кобылину с душкой, Костецким в главной роли. А музыкальный спектакль «31-е июля» по Дж.Пристли, в Ленинградской постановке, чего стоил! Очень многие сверстники Фа и Ми тогда ходили и напевали:
Здесь так уныло сыро и темно кругом стена, одна стена
Ещё вчера двадцатый век, смотрел в окно, а нынче нет и самого окна.
Превратности судьбы, любви превратности, нередко нам приносят неприятности.
Ну разве мог вчера ещё гадать, что от любви придётся так страдать. ….
В фильмах блистал О.Янковский в те времена совсем ещё молодой. Тогда же начал сниматься, позднее показываемый довольно редко «Дом, который построил Свифт», Впрочем, эта тема скорее для мемуаров, нежели дневников и развивать её можно до бесконечности.
Вернёмся к Ми. Очень хотелось показать рост его способностей глазами окружающих сотрудников, но так как коллектив, в котором он работал, был весьма велик, и мнения о Ми были весьма противоречивыми, то постараемся быть объективными.
Как я уже сообщал, Ми с головой ушёл в технику и начал творить железки и на работе и дома. Естественно его увлечение музыкой и гитарой не могло не оставить следа в виде фирменной гитары «Музимы», шикарного усилителя с массой эффектов и пары студийных микрофонов. Прочитав биографию Скрябина, Ми порешил устроить студию для постановки и записи 1-го концерта «Ми&Фа а-ля Скрябин» у себя дома. Для этого он сконструировал удивительный, для того времени ревербератор на базе катушечного магнитофона, и ещё более удивительную установку, проецирующую на 30-ти дюймовый экран цветовые эффекты.
Большинство современных MP3-проигрывателей, позволяют увидеть нечто подобное на экране монитора. Но, поверите ли, ни один из более 300 алгоритмов вывода этих картинок, даже близко не воспроизводит то, что появлялось на экране у Ми. Впрочем всё по порядку.
Конструировал и собирал свою установку, позже названную «Мастодонтом», он более года. При этом страшно переживал неудачи и творил, творил, творил – днями и ночами.
Фа увидел это произведение технического творчества, ещё «сопливым» и сразу согласился поучаствовать в записи, так громко названного «концерта». Писали они месяца два, ругались, смеялись, ссорились, опять смеялись, и в конце разошлись недовольные собой и тем, что записали. В какой-то момент, Ми, в конце-концов, причесав и отделав окончательно «Мастодонта», решил пройтись по городу, дабы поймать, то необыкновенное вдохновение, которое дают его улицы и набережные людям понимающим. Идя по Садовой, мимо инженерного замка и далее по Моховой, в странной задумчивости, он у Театрального института столкнулся с прелестной брюнеткой. При этом она, уронила сумочку и громко выругалась. Ми поднял сумочку, и не обратив на её слова никакого внимания, не выходя из задумчивости, произнёс:
- «А знаете дорогая, я с другом, построил одну вещицу, и мне очень хотелось бы, что бы Вы её увидели и заценили.»
Будущая актриса просто задохнулась от возмущения и сказала:
- «Вы не хотите извиниться?»
На что он, взяв её под руку весьма решительно, сказал:
-«А вот там и извинюсь».
Девушка оторопело пошла с ним к тормознувшему по его знаку такси.
За время поездки, они не произнесли ни слова. В квартире, Ми как-то деловито и без всякого смущения предложил даме зайти в туалет и вымыть руки. Предложение было принято молча и с опаской. Однако войдя в светлую, зеленоватую и оттого очень лёгкую и спокойную комнату Ми, девушка успокоилась и заняла, указанное Ми, место в старом весьма уютном кресле у низкого журнального столика. Ми принёс из кухни, абсолютно удивительный фруктовый салат с мороженным и кофе и сел в такое же кресло напротив. Как потом оказалось, вино было добавлено в салат, и потому никаких вопросов «пить или не пить?», не стояло. Во время неспешливого поглощения этого весьма странного продукта, Ми объяснил назначение приборов, стоящих на письменном столе, и сказал, что работал над своим устройством больше года, но теперь ему кажется, что всё надо было сделать совсем иначе. Девушка слушала весьма рассеянно и думала о чём-то своём.
Через много-много лет, уже став бабушкой, Она вспоминала этот вечер так:
Я была заинтригована и отчаянно трусила, но хотела сыграть роль, юной и отчаянной. Но он ни на что не реагировал. Сначала мне показалось, что он хочет произвести впечатление, но чем больше я к нему присматривалась, тем больше понимала, что он бродит в каких-то своих мирах и просто не видит, не замечает, во мне женщины, а считает только независимым экспертом. Его необыкновенное угощение создало своеобразную атмосферу восприятия. После того, как шторы были задёрнуты, в комнате стало почти темно и только экран на стене слегка замерцал и слышно было едва уловимое потрескивание. Первые же ноты родили на экране переливающийся хоровод огоньков, каждый из которых цветом, яркостью и ещё чем-то неуловимым соответствовал звукам извлекаемым музыкантами из своих инструментов. Сами звуки удивительным эхом отражались от стен и то поднимались, то опускались в своеобразной последовтельности, но что самое потрясающее, классический концерт в «Биг-Бит» оранжировке, звучал совершенно естественно, современно и очаровательно. Тёплые, нежные волны звука и цвета обволакивали и кружили голову. Хотелось взлететь и кружиться, смеяться и плакать вместе с этими разноцветными огоньками. Настроение стремительно менялось, от маршевого, строго звучания, музыка вдруг переходила к шаловливой игривой мелодии и инструменты, насмеявшись вдоволь, вдруг беспричинно грустили, словно вспоминая что-то давнее, едва уловимое, и потому несбыточное. После падения последней льдинки-ноты, наступила тишина и темнота. Мы посидели молча минут десять, после чего он спросил:
- «Ну как».
- «Ничего», ответила я, понимая, что это надо попереживать и обдумать.
Он проводил меня до дома, всё так же задумчиво, даже не поинтересовался, как меня зовут, не заикнулся о следующей встрече, ушёл в темноту, не попрощавшись. Больше я его никогда не видела, так же как не видела и не слышала ничего подобного.

09:21 

«Живёшь вот так, и никогда не знаешь, где, что, найдёшь и потеряешь!»

Ан-Тик
Что-то мы уделяем Ми существенно больше внимания, нежели его гуманитарному другу. По-видимому, это маленькая слабость технаря Автора. А Фа во времена учёбы в университете приходилось несладко. Обычно день его начинался не дома, а где-нибудь на Васильевском, в общежитии матмеха или филфака, а то и в гостях у какой-нибудь, пожалевшей его и оставившей ночевать, подружки, коих, благодаря своей приятной во всех отношениях внешности, приветливости и умению располагать к себе, он имел великое множество. Так как в это время Фа считал себя свободным от всех обязательств по отношению ко всему человечеству, копошившемуся со своими мелкими пустяками у его ног, то соответственно основной проблемой занимавшей его голову от сессии до сессии была проблема хлеба и зрелищ. Есть он хотел постоянно и принимал любые предложения касающиеся выпивки и закуски, особенно на халяву. Зрелища он умел организовать сам, благодаря колоссальному количеству шапочных знакомств в самых различных кругах тогдашней богемы, и удивительной изобретательности, с которой он умудрялся попадать практически на все театральные премьеры, новые фильмы и выставки. Вряд ли, Ваш покорный слуга, вспомнит даже тысячную часть тех новостей и сплетен, которую выливал на него Фа при встречах. Охмурять наивных девочек, он мог виртуозно. Обычно через полчаса после знакомства они уже не отрываясь смотрели на него открыв рот и уже не закрывали его повторяя: «Ох! Ах! Да - ну?», до самого расставания. При этом он умудрялся подрабатывать на филфаке, истфаке и что-то там починял в библиотеке, в главном здании. Конечно же, он не был скрягой, и заработанные деньги честно тратил с новыми знакомыми. Но деньги были небольшие и исчезали с катастрофической скоростью. Аналогично, нельзя было считать его легкомысленным и легковесным, просто он очень точно и реально оценивал свои тогдашние запросы и возможности и честно предостерегал новых знакомых от чересчур поспешных надежд на то, что он наконец остепенится, успокоится и начнёт жить как все «нормальные» люди, как тогда определяли это, сажать деревья, строить дома и воспитывать детей. Юрфак, в те времена ещё не был настолько престижным и учились там, в основном шибко подвинутые, почти бесполые, особы, да иногородние милиционеры, не очень сильные головой, но обладающие бычьим упорством и ослиной упрямостью. И всё-таки, однажды Фа сломался. Это было между третьим и четвёртым курсом. Он тогда много и часто прогуливал лекции, зато с удовольствием участвовал во всех студенческих постановках и играл и пел с необыкновенным подъёмом и успехом. Навёрстывал пропущенное, засиживаясь за полночь в библиотеке и в конечном итоге поимел пару хвостов на осень. Летом, после очередной сессии к нему прямо-таки прилипла одна маленькая и очень миленькая студентка с истфака, решившая сделать из него достойного члена общества, или умереть от несчастной неразделённой любви. Она заявила, что будет всё лето готовить его к пересдаче заваленных предметов и заботиться о нём лучше, чем о своём котёнке. Родители этой куколки пребывали в это время за границею и потому все возможности заботиться о своём будущем муже, у этой девы юной были.
Вы меня простите за вынужденные отклонения от развития действия, но для того, чтобы понять почему, всё происходило так, а не иначе, необходимо учитывать, что это были времена величайшего застоя, как о них будут говорить лет через пятьдесят, сто. Наивные обыватели, к которым, увы, можно отнести и Ми и Фа и данную улыбчивую девочку и без тени сомнения самого Автора считали, что они никогда не кончатся. Вы можете представить себе эту ужасную предопределённую жизнь, с отклонениями, вероятность которых, равна вероятности максимального выигрыша в спортлото. Фа прекрасно представлял себе унылую адвокатскую контору, где-нибудь на окраине, оклад в сто двадцать рублей и просто удушающую обыденность, в которую он попадёт после окончания учёбы. Конечно, были варианты. Большинство выпускников тогдашнего юрфака, после окончания, подвизались где-нибудь в прессе, но для продвижения и там необходимы были удача или связи, а сама атмосфера, в прессе была настолько гадкой и разрушающей, что нормально работать могли только утончённые карьеристы или полные пофигисты, которые постепенно спивались и опускались.
Прошу прощения, но на сегодня всё. Отведённое время заканчивается, а работы нанесло … бр-бр, тону, господа, тону во всякой ахинее. Покеда.

08:53 

«Ах какая замечательная у тебя Маечка» (Жен.)

Ан-Тик
Добрый день, уважаемый читатель. Мне крайне жаль, что из-за дефицита времени, я не укладываюсь в короткие главки, как обещал. Но продолжим. Фа, сначала очень стеснялся и пытался выйти из-под опеки, своей маленькой красавицы, назовём её Маечкой. Она сопровождала его повсюду, не отходила ни на шаг, но следует отметить, сладко кормила и поила, купила ему новые носки, трусы и рубашку. Вот Вы зря усмехаетесь. Многие юноши, и Фа в том числе, до смерти матери, не приглядывался, где продаются носки и трусы, а потом уже, он как-то умудрялся обходиться старыми запасами, как результат частенько сверкал пальчиками или пятками, а трусы были настолько ветхими, что снимать брюки в обществе было небезопасно. Аналогично из быстро приготавливаемых блюд в те времена самыми известными были – яичница, которую жарили, но для этого надо было иметь масло, а оно, как назло кончалось первым. На втором месте стояла картошка, которую очень лень было чистить, а есть одну, без мяса, рыбы или хотя бы всё того же масла, это был просто садомазохизм. Третье место по праву занимали макароны. И попробовал их Фа в период осёдлой, домашней жизни немало. Приодевшегося и отъевшегося Фа потянуло на выпивку и философию. Вставал он у Маечки поздно. Завтракал в постели. Затем долго одевался, придирчиво разглядывая своё отражение в большом зеркале. Маечка, в это время, хлопотала на кухне и мыла посуду. Затем она быстренько одевалась и вела его в Московский парк победы на прогулку. Они выбирали тенистое местечко, у пруда и девушка открывала и начинала читать Фа, взятые с собой конспекты. Конечно, Фа пытался слушать её, подавляя зевоту, ворочаясь и покуривая время от времени, но в какой-то момент глаза его совсем закрывались, и он переставал что-либо понимать. Маечка внимательно ловила этот момент, отдавала ему конспекты, добавляя:
-«Читай сам, а я после магазина спрошу», после чего удалялась в гастроном, за продуктами для обеда. Готовила она первоклассно. Виной тому была прекрасная поваренная книга и ряд маминых и папиных знакомых, которые в тот самый период повального дефицита, время от времени подбрасывали этот самый дефицит в её большущий холодильник.
Фа демонстративно невинно целовал её в щёчку и жалобно просил:
-«Маечка, кисочка, для вдохновения чего-нибудь возьми а?».
И кисочка приносила. Обычно это был армянский коньяк или экспортная водка.
Пообедав и выпив немного, Фа усаживался за большой, папин, письменный стол вооружившись папиным же «Паркером» и записывал первые приходившие в голову мысли.
Из записей того времени, наиболее любопытными и замысловатыми были рассуждения о разнице восприятия совокупления мужчин и женщин и вытекающих отсюда проблемах отношения к этому самому совокуплению. С большими сокращениями выглядело это следующим образом:
«Исходя из постулата, что среднестатистическое большинство женщин любят ушами, а мужчин глазами, приходим к выводу, что восприятие у них разное и определяется в основном химическими и гормональными процессами в организме. Далее утверждение, что все мужики козлы, им бы только «поиметь», а дальше хоть трава не расти, верное, по сути, определяется тем, что для опять же среднестатистического мужика, в отличие от такой же красотки, важен не столько процесс, сколько результат и это определяется одномоментной силой восприятия. Дело в том, что несчастные особи женского пола, с их клитором, жалкой пародией на мужское достоинство, просто не в состоянии даже представить себе какую, слабо сказано, бурю эмоций испытывает мужчина в момент эрекции. Ну и соответственно выработка гормонов медленная и плавная по поводу и без повода, но, как правило, цикличная, у милых дам, не в обиду им будет сказано, в корне отличается от этого ж процесса у мужчин. …». И так далее и тому подобное о Семье, Браке, Детях, страниц на двадцать пять.
Написав очередную порцию великих рассуждений «О смысле жизни и любви», так был озаглавлен оный трактат, Фа приставал к Маечке, чтобы на практике проверить правильность своих записей. И позже, выйдя из ванной, произносил:
-«Детка а не запить ли нам наши приключения в постели?», после чего действительно напивался, как свинья, так как, допив то, что принесла Маечка, он уговаривал её принести что-нибудь из папиных запасов.
И не смотря на вроде такие странные взаимоотношения, они любили друг друга, то есть она любила его, а он любил комфорт и безмятежность текущей жизни и не желал ничего менять.
Лето пролетело катастрофически быстро и незаметно. Осенью Фа подтянул свои хвосты и совсем успокоился и расслабился. Именно в этот момент изменщица Фортуна и подловила его на кривом повороте, бросив грузовик с пьяным водителем на ничего не подозревавшую Маечку, переходившую Московский.
Несколько позже, Ми встретив небритого, растрёпанного с горящими глазами Фа, спросил:
-«Ого, а где же твоя Майка», на что Фа, отвернувшись, ответил хриплым фальцетом,-
«Потерял».
Кроме Маечки, он потерял также свой прекрасный летучий тенор и с тех пор почти не пел.
Под впечатлением этой, а может другой истории, Саша Клячкин написал тогда:

«Ветер, гонит стаи листьев по небу. Нагие ветви подняты, как руки у тебя.
Светел, золотой листок у ног твоих, зато трава – груба.
Даришь, мне букетик одуванчиков и говоришь – Храни его, иначе я умру.
Ну как же, донесу домой подарок твой, я на таком ветру».

Мда-с… господа присяжные заседатели. Непогода. Итак третий тост: «За тех кто с нами был и за тех кого с нами нет!».

10:16 

Главка – «с политической отдушкой»

Ан-Тик
Время неумолимо шло вперёд.
Саблезубые почти исчезли, а те, которые остались, занимались разборками между собой.
Стая рассыпалась на глазах. Лес был необъятен, корма в достатке, и волки разбредались кто куда, парами и поодиночке. Они, совсем как люди, сбиваются в стаю только в случае крайней необходимости.
Приближалось начало коммунизма, обещанное последней программой партии.
Крепчал дефицит, росла номенклатура.
Главный номенклатурщик, с широкой грудью, на которой едва умещались блестящие бирюльки, с такими же бровями, выступал на очередных съездах и готовился выпустить «Малую землю» и «Целину», которую должны были прочитать все, включая воспитанников детских учреждений и учеников младших классов.
Уже закончился позор в Чехословакии, после которого, Ми перестал получать письма от Яны Черниковой, любопытной и любознательной, почти случайной знакомой.
Ещё не начался мучительный и грязно-трагический, для некоторых, Афганистан.
Тупые мероприятия типа: политинформация, комсомольское, профсоюзное, производственное собрание раздражали но не трогали, а все эти обкомы, райкомы, горкомы, профкомы, месткомы трогали, да ещё как. Существенно позже, Наутилус-Помпилиус, очень компактно отобразил всю эту мерзость в своей песне о связанных одной цепью.
Субботники, воскресники, колхозы и овощные базы, становились местом неформального общения.
Однажды молодняк из 18-го отдела, где работал Ми поставил на овощебазе спектакль, который назывался «Ложь и Весь», по мотивам изречения одной пожилой работницы этой же овощебазы, которое звучало так:
-«Ты сынок, значит весь здесь», и она показывала на большие напольные весы
-«И ложь сюда», следовал жест в сторону штабелей ящиков.
И вместе с тем, до сих пор вспоминается мизансцена из «Зримой песни», в которой на сцену выходил один человек, повторяя,-«Ну что я мог сделать один?», за ним выходил другой, повторяя то же самое, далее третий, четвёртый, десятый, двадцатый, они хаотически двигались по сцене, вразнобой повторяя одну и ту же фразу, но постепенно всё большее количество выстраивались в каре и начинало говорить эту фразу в такт шагам и вот уже все актёры, выстроившись в колонну, шагают в ногу, повторяя одновременно,-«Ну что я мог сделать один». Это появилось именно тогда. Это было здорово. Это впечатляло. А в театре Ленсовета Боярский и Фрейндлих уже пели первые зонги. И в Ленинграде прошёл потрясающий кукольный спектакль театра Образцова «До третьих петухов»
На горизонте замаячили перемены и скоро уже должны были появиться талончики на продукты первой необходимости.
В это время Ми дозрел до продолжения учёбы, в пику третирующей его сотрудницы, кичившейся высшим образованием, а Фа, продолжал учиться с некоторым остервенением и серьёзностью.
А время неумолимо шло вперёд.

10:02 

Главка «И он вынес себе оправдательный приговор».

Ан-Тик
Кажется дозрел до оправданий. Ох и тугодум же этот Автор. А что?, это же не литературное произведение, не повесть, и даже не рассказ, а просто дневник, стиль которого ближе всего к очерку, казалось бы пиши – себе правду, правду, ничего кроме правды. Всё бы хорошо, но читать муторно, ох муторно. Хорошо, твори выдумывай пробуй. Но тогда уже это не дневник, а нечто без названия, предназначенное исключительно для тренировки извилин, в короткие паузы, между использованием оных по прямому назначению, т.е. для работы. И правды в нём с клювик воробышка. Вот же хрень какая.
Теперь даже мне становится очевидным, что в среду, временной промежуток на прочтение и выборку из множества, написанного давно, наиболее интересных и примечательных моментов, существенно меньше, чем в понедельник, вторник, и четверг и потому, главка получается такой неприятно скомканной и безвкусной.
Существенно позже, я опубликую «Курский» дневник Ми с некоторыми сокращениями, но в общем, хоть несколько глав оставлю оригинальных, что называется день за днём, тогда станет, пожалуй, понятно, что такое настоящая нудянка, хотя мне, честно говоря, нравится.
Очень хочется плюнуть и пропустить года, эдак, три из жизни героев, им то всё равно, а нам жить проще. Но каждый раз, находя новеньких, в Ваших лицах, не могу себе этого позволить. Опять же, через некоторое время, ежели ничего не случится, обещаю написать про дайриста или дайристку, с узелком завязанным именно из за прочтения некоторого сюжета в дайри.
Основные идеи, в действительности, приходят в голову во время вынужденных длительных пеших прогулок ранним утром к болеющей маме, далее на работу, увы никакого попутного транспорта нет, ну и после работы аналогично. Затем дома, пока жена и дети на даче, можно позволить себе полуночный разгул фэнтэзи.
Всё, планы и оправдания в сторону.
Сегодня вернёмся к Ми. А Вы знаете, что в Ленинграде есть Марсово поле, которое от Невы отделяют сразу два института – Культуры, в котором когда-то учился В.Леонтьев, «Наша маленькая обезьянка», как отзывается о нём Фа.
С другой стороны СЗПИ – политехнический, вечерний и заочный. Так вот Ми поступил именно туда. Поступление не обошлось без курьёзов. Вы конечно видели компании собирающиеся на площадочках у дубов, на марсовом поле, вблизи улицы Халтурина, ныне Миллионной, в разгар поступательного сезона. Так вот в том году, когда Ми собрался поступать, он собрал достаточно большую, очень разношёрстную компанию юношей и девушек самых различных возрастов, предложив скооперироваться на экзаменах. Результатом явилось отсутствие двоек и даже троек, на математике письменной и двоек на физике. Зато на сочинении Ми получил двойку за стиль изложения и нераскрытие темы, хотя пыхтя списывал с учебника литературы для средней школы. Он ни, секунды ни сумняшися, перекинул документы для сдачи экзаменов со следующим потоком, благо потоков в тот год было аж девять. На математике и физике история повторилась. Сочинение он внимательнейшим образом скатал с московской методички: «Сочинения оцененные на золотую медаль». Результат – тройка. Он потом долго хихикал и потерял всякий вкус к эпистолярному жанру.
В институте ему во всех отношениях повезло. Группа подобралась ну просто идеальная. Имеется в виду - мужики все умницы и красавцы, как на подбор, девочки – паиньки без комплексов и нюнь. Преподаватели ангелы во плоти, словно сошедшие с картинок, но кремни, когда дело касалось знаний. Один профессор Николаев, заведующий кафедрой с его любимым бзыком – системотехникой, объединившей в себе кибернетику и философию с математикой, причём ушлые студенты сразу прозвали системотехнику кибенематикой, чего стоил. А любимец публики доц. Волчок, устраивавший для вечерников, - субботние и воскресные лекции по математике и ведь ходили послушать, так как читал он вдохновенно, при этом курил, даже в аудитории, не переставая. Позже, выходя из института, он попал под машину и его заменил доц. Шефтель элегантный вид и манеры, которого, приводили в необыкновенный трепет девочек всего потока. А преподавательница программирования Кимашева это ж просто сказка, представьте себе этакую румяную фарфоровую куклу, но без жеманства со стальной волей и внимательностью Холмса, аккуратную до одурения. Позже она уехала в Финляндию.
Первое торжественное заседание группы проходило дома у Ми 17-го октября, т.е. практически через полтора месяца после начала учёбы. Пришли все, в полном составе.
Пили хорошо, толково, с тостами, водку и мальчики и девочки. Слушали Тухманова «По волне моей памяти», потом слушали Ми, качали головой и цокали языком, увидев «Мастодонта», потом танцевали, болтали, незаметно допили вино, перезнакомились и освоились так, будто всю жизнь знали друг друга. Причём некоторые оказались уже женатые или замужем, но это никак на них не отражалось, разве что первыми засобирались по домам.
На работе у Ми появились первые ЕС-ки. ЕС-1022 с пишмашкой «Консул» на системном пульте, с её знаменитыми блокмультиплексными и байтмультиплексными каналами, 7.25 Мб дисководами, перфокартами и ОС-360 см. Джермейна. Появился многотомный ПЛ-1 с его динамическими массивами. Опять же не смейтесь, это были первые динамические массивы, обрабатываемые компилятором а не ОС. Именно в это время Вирт задумал свой ПАСКАЛЬ с пользовательским типами данных, а Керниган и Риччи ещё отделывали Би – будущий СИ. Билл Гейтс ещё даже не учился в колледже.
Программисты и эксплуатационники 18-го отдела радовались, как дети, новой игрушке. Потом потекли рабочие будни. Программисты обсчитывали линии по производству полиэтилена высокого давления «Полимир». Эксплуатационники вылизывали плюшки электроники и учились чистить и настраивать головки у дисководов и ленточных накопителей.
Затем Ми полетел на двухмесячные курсы в Минск, заангинил, сдал пять экзаменов на пятёрки и вернулся к сессии. В Минске в библиотеке БАН прочитал пятитомник Арамановича «Введение в функции комплексной переменной». Сдал сессию. И поехал в отпуск. Тогда у него ещё были отпуска.
«А где же любовь, девочки и белые ночи?»,- спросите Вы. Не спешите. Пусть оно идёт своим чередом. И будет всё. И любовь и разлуки и встречи и снова разлуки. И пустыни ожидания и одиночества и надоедливость людской толпы. Всё будет. Но позже, ведь ниндзя умел ждать, а на закусочку творение Ми на закрытии союзной конференции в Краснодаре, перед банкетом такая вот шуточка.

"Не люди, не люди – машины везде и роботы ползают в зелёной воде
Ни чувств ни желаний им не хватает, я один, и никто не знает
Что люди исчезли – в глотках прогресса, растаяли медленно выйдя из леса
В холмы городов и равнины пространства, в глазницах домов и трепете странствий

И вот я один, - среди автоматов, грустных фраз вереницы спрятав
Брожу, слушаю и мечтаю. Скоро и сам среди них растаю
Как льдинка в стакане с горячим чаем."

Часо-Пись

главная